Рыцарь умер дважды
Шрифт:
— А я вот слышала, он никогда не задирал нос и не любил все эти церемониалы… Ладно, трусиха. — Поймав новый испуганный взгляд, Гибкая Лоза прячет руки за спину. — Я не буду его трогать. Но с чего он отказывается говорить? Может, ты попросишь получше?
— Нет.
Кьори бережно касается обезьяньей груди и ведет вверх. Привстает на цыпочки, и постепенно дрожащие пальцы добираются до морды, ласково обводят губы, поднимаются к сомкнутым ресницам. Эти длинные ресницы тоже вырезаны все до одной, я все больше убеждаюсь: Саркофаг действительно нерукотворен. Ни один скульптор не создаст такую вещь. Ни один смертный
— Он… спит? — осторожно уточняю я. Кьори качает головой.
— Его нет. Прямо сейчас его здесь нет.
— Что? — Цьяши опять вспыхивает, но держит обещание: не машет кулаками. — Всем известно, что он не может выйти, для этого нужно, чтобы…
— Цьяши.
Не дает о чем-то проболтаться? Впрочем, все равно, пусть. Я делаю вид, что вообще ничего не слышала, вглядываюсь в Обезьяну. Пальцы Кьори по-прежнему поглаживают сомкнутые каменные веки.
— Он… здесь. Но не здесь. Именно поэтому обычно я хожу по зову. Когда он ждет, у него, — жрица убирает руку, — открыты глаза. Но я так надеялась застать его, так…
— Ничего не понимаю. — Цьяши топает ногой. — Так он здесь, или не здесь, или…
— Его душа, — хмуро обрывает Кьори. — Вспомни: светоч мудр, а ведь он пал, не успев прожить и полжизни. Так вот, он живет сейчас. Звезды забирают его и уводят туда, куда не попасть другим. Он не делится тайнами своих странствий, но с каждым возвращением он сильнее и просветленнее. Эти путешествия — вехи к его воскрешению.
— К невозможному воскрешению, хотела ты сказать?
Кьори хмурит брови. Я перехватываю взгляд Цьяши: она высматривает что-то возле стоп изваяния. Присаживается на корточки, сковыривает с камня землю. Глазам открывается выбитая внизу крышки надпись, но я не могу понять разлапистые округлые символы. Как и в нашем мире, даже обретя дар говорить на некоем языке, наверное, читать надо учиться отдельно.
— Мы могли бы подождать его, — предлагаю я. — На какое время он обычно… уходит?
— Всегда на разное, — откликается Кьори. — Его может не быть несколько дней, он может пропадать треть сезона, особенно в Дожди. И… — она вздыхает, видимо, поняв мои мысли, — мы, конечно, не станем держать тебя. Это… все, Эмма, хватит с тебя мучений, даже эти были излишними. Что бы сказала Жанна, видя, как ты рискуешь собой?
Я благодарно киваю, беря ее за руку. Как же мне хочется домой, но как жаль эту девушку. Она напоминает маму: все силится делать как лучше, а ведь поступать всегда правильно невозможно. Интересно, как же она дружила с Джейн, для которой правил не существовало?
— Трогательно. — Цьяши презрительно сопит, вставая и отряхиваясь. — Жаль, я убила столько времени, чтобы посмотреть на пустой каменный ящик.
— Я тебя еще приведу, — робко обещает Кьори. — Сразу, как он позовет, ведь я не смогу во всем признаться сама, одна, не смогу сообщить ему…
Она вытирает глаза. Да, она по-настоящему расстроена, едва владеет голосом. Цьяши, понимающе хмыкнув, хлопает ее пониже спины и утешает:
— Я тебя не брошу. Я же… — новая шпилька в меня, — не какая-то там Жанна.
— Не говори так.
Мы с Кьори выпаливаем это хором и переглядываемся.
— Эй!..
Шелестят деревья, словно охваченные трепетом. Воздух, — так мне чудится, — становится горячее и пронизывается мерцающей дымкой; мелко дрожит земля. Пролетают над поляной вспугнутые птицы; в миг, когда из-за лиственного кружева еще только появляется их яркий длиннохвостый вожак, Кьори уже играет на свирели короткую тревожную трель. Саркофаг уходит вниз. Мох смыкается, наползая, будто в этом месте ничего никогда не было, и вскоре перед нами лишь зелень. Тогда жрица сжимает мое запястье, другой рукой хватает за плечо Цьяши. Кьори дрожит как листок. Я скорее читаю по губам, чем слышу:
— Экиланы. Бежим.
Она стремительно тащит нас туда, где в стене переплетенных стволов виден зазор. Под ногами почти всюду — скользкие чешуйчатые спины; то и дело звучит сердитое шипение, и я вздрагиваю, ожидая быть ужаленной, но этого почему-то не происходит. У древесных корней на пути свернулись сразу с десяток змей. Я останавливаюсь как вкопанная и умоляю:
— Нет, не пойдем, не надо. Они…
— Они спят, — сбивчиво бросает Кьори. — Доверься мне, Эмма! Они пока ничего не сделают. Мы успеем. Успеем…
— Успеем что? — Цьяши вертит головой. — Что ты унюхала? Услышала? Увидела?..
— Лезь! — Кьори вталкивает в проем меж деревьями ее, затем меня и пробирается сама, нервно выдергивая зацепившуюся за сучья юбку. — И молчи!
Мы среди кустарника и папоротников; здесь тесно из-за упругих побегов и плотных листьев. Над нами снова нескончаемый лианный полог, вокруг жужжат насекомые, а горло спирает от запаха орхидей и прогретой земли. Змеи добрались сюда тоже: несколько дремлет прямо у меня в ногах, две особенно крупных свернулись возле Цьяши. Кьори прислоняется к стволу тика и запрокидывает голову; я едва слышу ее дыхание и сама стараюсь дышать потише, а вот Цьяши злобно шмыгает носом. Внезапно она зачем-то высовывается из убежища и… шарахнувшись, сама зажимает себе рот рукой.
— Проклятье!
Голову поворачиваю и я. В тот же миг на залитую легким сиянием поляну приземляется последний из трех внезапных гостей.
Едва ноги его касаются мха, в волосах двух спутников рассыпаются прахом желтые перья. По одному у каждого — успеваю заметить и даже вспомнить, что Кьори говорила о свойствах таких перышек. Их можно заговорить на полет, но… у последнего экилана пера нет, и все же он спустился с неба. Спустился с легкостью хищной птицы и с той же гордостью вскинул взор.
Сложением он крепче других — высокий, плечистый. Ему около сорока, впрочем, может, ближе к следующему десятку. Он кутается в темную накидку и не скрывает маской лица — медно-смуглого, скуластого. Я замираю, в первый миг не веря глазам, потому что… это лицо краснокожего. Черные прямые волосы, зачесанные вверх, но отдельными прядями обрамляющие виски, тоже выдают индейца, как выдает его вороний череп, украшающий струящийся по спине хвост. Ну конечно. Яна пропали возле Двух Озер; пропали — а неизвестные враги с ножами и луками появились здесь. И два этих события произошли почти одновременно.