Рыцарь
Шрифт:
Откусывая от своего «скона» и запивая его чаем, Николас сказал:
— Вернувшись в свой век, я внесу изменения в ваши исторические труды!
— Но вы не в силах изменить ход истории! — возразила она. — История — это данность, это — то, что уже сделано. А того, что говорится в исторических сочинениях, вы никак не можете изменить: ведь книги-то эти уже напечатаны!
Он не счел нужным возражать ей, спросил только:
— А что там сообщается о том, каким все стало после моей кончины?
— Ну, так далеко я еще не заглядывала, — ответила Дуглесс. — Я прочла
— Следовательно, вы читаете лишь о чем-то нелестном в отношении меня?
— Но там только нелестное, — ответила Дуглесс.
— А как насчет того, что это именно я спроектировал Торнвик? — спросил он. — Ведь сама королева воздавала ему хвалы как замечательному сооружению!
— Никаких записей о том, что именно вы его спроектировали, нет. Как мне сказала библиотекарша, существует и такое мнение, но доказательств этому никаких нет.
— Ладно, пошли! — сердито сказал тогда Николас, кладя на блюдце недоеденный «скон». — Идемте, я покажу вам, что я сделал! Я продемонстрирую вам то, что осталось после меня и что является результатом огромной работы!
С этими словами он поспешил прочь из кафе — недоеденный «скон» свидетельствовал о том, сколь сильно Николас был раздражен. Выйдя на улицу, Николас зашагал большими, сердитыми шагами в сторону гостиницы, и Дуглесс с трудом поспевала за ним.
По мнению Дуглесс, гостиница была очень красивой, но Николасу все здесь представлялось чуть ли не руинами. Слева от входа в отель высились какие-то каменные стены, и она сначала решила, что это остатки ограды, но он пояснил, что это — стены второй, составляющей почти что половину, части дома, которая так никогда и не была достроена. В данное время это были просто две высокие стены, увитые диким виноградом, а подножие все заросло травой. Он рассказал ей о том, сколь красивыми стали бы эти помещения, если б только их удалось выстроить так, как он это задумывал: деревянные панели, витражи, обрамленные мраморными резными решетками камины. На одной из стен проступал чей-то каменный профиль, почти разрушенный временем и дождями, и, указывая на него, Николас сообщил:
— Это — барельеф с ликом моего брата. Мне хотелось, чтобы его вырезали прямо в стене и я бы всегда помнил о нем.
Они прошли вдоль анфилады комнат без крыш, и он все подробно разъяснял ей. Теперь Дуглесс уже начала понимать, что именно им задумывалось. Она уже почти слышала звуки лютни, доносившиеся из музыкальной гостиной.
— Ну вот, — сказал он в заключение, — а теперь все это выглядит совсем не так! Теперь это — пространство, где бродят коровы да козы, да еще… йомены.
— Да, и йоменские дочки тоже! — ехидно добавила Дуглесс, приняв, видимо, его презрительную реплику на свой счет.
Он повернулся к ней и смерил ее презрительно-холодным взглядом.
— Так вы верите тому, что эти болваны написали обо мне! — воскликнул он. — Вы, стало быть, поверили тому, что вся моя жизнь была посвящена исключительно лошадям и женщинам?!
— Но это не я, милорд, утверждаю, а книги! — ответила она в тон ему.
—
Утром они явились в библиотеку, когда ее только-только открыли. Потратив минут двадцать на то, чтобы растолковать Николасу, как устроена система свободного доступа к полкам, Дуглесс сняла со стеллажа, на котором стояли книги о Стэффордах, пять из них и принялась читать ему вслух. Сидя напротив нее, Николас с тоской смотрел на число страниц в книге и хмурился. Понаблюдав за ним в течение получаса и увидев, как он борется со скукой, Дуглесс сжалилась:
— Вечерами, сэр, — сказала она тихо, — я, возможно, могла бы и поучить вас читать. — Поучить меня читать? — удивленно переспросил он.
— Ну да, в Америке я преподаю в школе и достаточно опытна в обучении чтению детей. Уверена, что и вы смогли бы научиться читать!
— Да неужто? — иронически спросил он, приподнимая бровь. Больше он ничего не стал объяснять, но встал с места и, подойдя к библиотекарше, задал той несколько вопросов. Дуглесс толком не слышала, о чем именно он спрашивал. Понимающе улыбнувшись и кивнув ему, библиотекарша ушла куда-то и через минуту вернулась со стопкой книг, которые и вручила Николасу.
Николас отнес книги к их столику и приоткрыл верхнюю из них. Лицо его радостно просияло, и он сказал:
— Вот, мисс Монтгомери, почитайте-ка мне это! Разворот книги представлял собой факсимиле какого-то документа — совершенно непонятного: буквы имели странные очертания, а слова весьма причудливую орфографию. Дуглесс вопросительно посмотрела на Николаса.
— Вот это и есть печатная продукция моего времени! — сообщил он и, взяв книгу и глядя на титул, добавил:
— Это — пьеса, ее написал некий муж по фамилии Шекспир.
— А вы что, не слыхали о нем, что ли? — поинтересовалась Дуглесс. — Я-то лично полагала, что этот «муж» — из самых что ни на есть елизаветинских времен!
— Нет, я ничего о нем не знаю! — ответил Николас, садясь напротив нее и приступая к чтению. Не прошло и нескольких минут, как он целиком погрузился в книгу. Дуглесс же продолжила свое копание в исторических трудах.
Сведений о том, что случилось после кончины Николаса, оказалось крайне мало. Сообщалось, что поместья были конфискованы королевой, а поскольку ни у Кристофера, ни у Николаса детей не осталось, то со смертью старших прервалась линия наследования графского титула, да и сам род Стэффордов угас. И вновь и вновь она читала о том, каким беспутным был Николас и как он предал все семейство.
В полдень они отправились на ленч в паб. Николас уже начинал привыкать к легкости второго завтрака, но все еще высказывал недовольство.
— Что за глупые дети! — сказал он вдруг. — Если б они прислушались к советам родителей, наверняка остались бы живы! А у вас, в вашем мире, лелеют и пестуют подобных непослушных созданий!
— Какие еще дети?! — спросила она.
— Ну, эти, из пьесы. Жюльетта и… как его? — И он умолк, явно пытаясь вспомнить имя героя.