Рыцари креста
Шрифт:
Порой мне казалось, что постоянное созерцание людских страданий отвлекает Анну от духовной жизни, однако она неизменно выходила победителем в подобных спорах.
Заметив, что по моему лицу пробежала тень, Сигурд сказал:
— Лучше вообще не вспоминать об этом маленьком священнике, из-за которого Фома стал сиротой.
Это была хорошая мысль, но она немного запоздала и не смогла отвлечь меня от мрачных воспоминаний. Фома был мой зять, юный франк. Его родители имели несчастье последовать за Петром Пустынником. Турки вырезали почти всех паломников, Фома же после целого ряда злоключений оказался в моем доме.
— Писем-то от него давно не было? — спросил он. — Может, ты уже стал дедушкой?
Я пожал плечами, хотя сердце мое при этих словах екнуло.
— Письма не приходили из Константинополя несколько недель. Перевалы занесены снегом, а море в эту пору, скорее всего, неспокойно.
Анна озабоченно нахмурилась.
— И в самом деле… Ребенок может родиться со дня на день. Мне следовало бы находиться там, а не здесь.
— Елена в полной безопасности, — произнес Сигурд с нарочитой бесшабашностью. — Тебе не о чем волноваться, Деметрий. Можно подумать, ей во время родов никто не поможет. Там и сестра, и тетка, и целый легион других женщин.
Анна кивнула, хотя, на мой взгляд, не слишком убежденно. Я видел, что она беспокоится о ребенке моей дочери не меньше меня. Любой мужчина, соприкасаясь с тайной рождения, испытывает напряжение, которое невозможно рассеять. Я не мог забыть, как Мария, моя покойная жена, лежала совершенно белая в луже собственной крови, пытаясь родить мне третьего ребенка. В последнее время я часто видел ее во сне.
Анна погладила меня по щеке. Лицо ее излучало уверенность.
— Пока рядом с Еленой Фома, с ней ничего не случится.
— Главное, чтобы он не брал в руки топор. Неровен час, отрубит себе голову! — пошутил на свой лад Сигурд, чтобы поднять нам настроение.
Посмотрев на догорающую свечу, Анна поднялась со скамейки.
— Я должна вернуться к себе в палатку. Не сомневаюсь, что голодные и больные явятся за помощью еще до рассвета.
Наши глаза встретились: в моем взгляде читалась мольба, ее взгляд выражал сожаление. В какое-нибудь другое время мы, наверное, уже были бы женаты, но я не хотел умалять торжественности бракосочетания Елены еще одной подобной церемонией. Потом мы с Анной отправились в поход, так что мысль о женитьбе пришлось оставить до лучших времен. И теперь мы жили скорее как брат и сестра, чем как муж и жена. Впрочем, случались и исключения.
— Я увижусь с тобой завтра.
На следующий день я вновь отправился на поиски пропавшего Рено, через день еще раз навестил норманнский
— Деметрий Аскиат? — спросил он, произнеся мое имя на греческий манер.
— Кто ты?
— Я — оружейник Мушид.
— Турок?
— Араб.
Кроме белого тюрбана на нем был скромный коричневый халат, стянутый красным поясом. Гладкое смуглое лицо обрамляла черная как смоль раздвоенная борода. Во всем остальном он походил на грека.
Его ясные карие глаза смотрели на меня без злобы и страха.
— Ты смелый человек, — заметил я. — Редкий сарацин отважится явиться в этот лагерь без оружия.
Исмаилит улыбнулся, сверкнув белыми зубами.
— Оружейник всегда во всеоружии. — Он хлопнул себя по бедру, где под одеждой, судя по звуку, находился клинок. — Я не ищу боя, но при необходимости смогу себя защитить.
Голос исмаилита оставался спокойным, а с уст не сходила улыбка, но что-то в его словах заставило меня задуматься о том, сколько стали может быть спрятано под этим невзрачным халатом.
— Как ты узнал мое имя?
— Мне сказали, что ты приходишь сюда каждый день. Говорят, ты ищешь человека, убившего Дрого из Мельфи.
Он не уточнил, кто именно сказал ему об этом, а я не стал спрашивать. В норманнском лагере у меня хватало благожелателей.
— Что ты знаешь о Дрого?
— Когда у Дрого кончились деньги, он продал меч, чтобы не умереть с голоду. Вскоре дела у него пошли получше, и ему понадобилось новое оружие. Я выковал ему клинок. Вскоре мы подружились. И он, и я потеряли братьев — мой брат умер в прошлом году. Когда мне сказали, что Дрого умер, я… — Он остановился, подыскивая подходящее слово. — Я был опечален.
— Когда ты видел его в последний раз?
— Неделю назад. В день его смерти.
— Где и когда это было?
Ко мне вернулись былые надежды. Боэмунд обещал поспрашивать, не видел ли кто Дрого в день его гибели, однако эти расспросы так ни к чему и не привели. Скорее всего, воины попросту боялись своего командира. Если оружейник не врал, он был одним из тех, кто последним видел Дрого в живых.
— Я встретил его на дороге где-то в девятом часу, то есть в три часа пополудни. Он обрадовался мне и сказал, что накануне зарубил новым мечом трех турок.
— Дрого не говорил тебе, куда идет или с кем собирается встречаться?
— В тот день он работал на строительстве башни. Он очень переживал из-за того, что вы стали осквернять могилы. — Оружейник посмотрел мне в глаза. — Даже во время войны к мертвым надлежит относиться с почтением.
— Дрого не сказал, куда он направляется?
— Я не спрашивал его. Думаю, он возвращался в лагерь. Куда же еще?
— И в самом деле. — Я замолчал, чувствуя, что о многом мог бы спросить этого сарацина, неожиданно попавшегося мне на дороге. Он мог вспомнить что-нибудь важное о том дне. Чтобы заполнить паузу, я спросил: — Как относятся к тебе другие исмаилиты, зная о том, что ты продаешь оружие их врагам?