Рыцари
Шрифт:
— Что ты делаешь? — спросила она, когда смогла наконец говорить. Теперь ее душил не смех, а слезы. Но она скорее бы выбросилась в окно, чем снова расплакалась в присутствии Дэйна.
Он не ответил, но Глориана услышала, как он снял крышку с кувшина с вином. Она вздохнула, устроилась поудобнее и закрыла глаза.
В предрассветный час Кенбрук наконец вернулся. Он улегся в кровать полностью одетым и до утра спал беспробудным сном.
На следующее утро, проснувшись, Глориана села на кровати, натянув одеяло до подбородка. В окна башни лился яркий солнечный
В комнате было несколько жаровен и достаточно угля для их растопки, много еды и питья, чистая вода. Гарет или Элейна позаботились даже об одежде: в углу стояли сундуки с ворохом одежды. Паутина отовсюду была сметена, а на полу лежали свежие тростниковые циновки.
Кенбрук лежал на животе рядом с Глорианой. Его спина вздымалась и опускалась, дыхание было ровным, что говорило о глубоком сне. Глориана наклонилась к нему и осмотрела рану у него на затылке, которая уже почти зажила, потом поднялась и на цыпочках подошла к разрисованному занавесу.
За ним, как она и ожидала, скрывался туалет, то есть простой горшок. Потом она оделась, умылась водой из тазика, стоящего возле кровати. Кенбрук пошевелился и, проснувшись наконец, приподнялся на локте.
— Так, значит, это все-таки явь, а не кошмарный сон, — разочарованно протянул он.
— Да, — подтвердила Глориана, вытирая полотенцем лицо и руки. Сейчас она испытывала смущение и неловкость по поводу того, как провела эту ночь.
— Итак, — продолжила она, пытаясь сохранить достоинство, — конец нашему перемирию.
Кенбрук с трудом приподнялся на кровати, положив руку на ноющий затылок.
— Не испытывай мое терпение, женщина, — предупредил он. — В утренние часы, да еще оказавшись в такой дурацкой ситуации, я за себя не ручаюсь.
С противоположного берега озера донесся чистый, хрустальный перезвон колоколов.
— Мы пропустим утреннюю мессу, — заметила Глориана, решив придерживаться в разговоре с Кенбруком нейтральных тем, чтобы ненароком не задеть его.
— Что ж, — ответил он, вставая с постели, — очень жаль. — Пошатываясь, Кенбрук направился в другой конец комнаты ж корзинам с едой. Порывшись в их содержимом, он извлек наконец краюху хлеба и кусок сыра.
— Давай поразмыслим о судьбе злополучного Иосифа, которого предали и обобрали собственные братья, а потом кинули в темницу.
Глориана возвела очи горе. Она старалась держать себя в руках, но если Кенбрук станет сравнивать себя с персонажами священного писания, то она будет просто не в состоянии оставаться в рамках приличий.
Жуя хлеб и сыр, Кенбрук подошел к северному окну, которое выходило на озеро и из которого открывался прекрасный вид на замок Хэдлей.
— Будь ты проклят, Гарет! — прокричал он во все горло, и его голос эхом прокатился по долине. — Чтоб тебе сгореть в аду!
— Глупо заниматься бесполезными вещами, — язвительно сказала Глориана. Она тоже взяла себе еды и села к столу. —
Дэйн повернулся к ней, лицо его было мрачно. Никто бы не поверил, что вчерашний Дэйн и сегодняшний — один и тот же человек.
— Им придется вернуться, чтобы принести нам еды и питья, если только они не хотят, чтобы мы тут умерли от голода и жажды, — сказал он. — И тогда мы постараемся вырваться отсюда. Кровь Христова, когда Гарет попадется мне в руки, клянусь, он пожалеет, что не умер в младенчестве!
Глориана не отрывалась от еды, стараясь держать под контролем свои чувства.
— Как вы оптимистичны, сэр, — сказала она. — Даже такой сильный мужчина, каким вы себя представляете, не смог бы справиться с дюжиной лучших людей Гарета.
Кенбрук отодвинул стул, перевернул его и сел лицом к Глориане. В его голубых глазах плескались серебристые всполохи, а внешность только выигрывала от того, что золотистые волосы были в беспорядке.
— Мне кажется, прошлой ночью я нравился тебе больше, — сказал он. — Ты снова и снова выкрикивала мое имя, и, если солдаты Гарета стояли на посту в коридоре, они наверняка решили, что дело уже сделано.
— Прекрати сейчас же! — Этот приказ был произнесен почти с мольбой.
Дэйн откусил сыра, потом долго и тщательно жевал его.
— Это ведь тот самый стул, — продолжал он безжалостно, — возле которого ты стояла, задрав ногу, а я…
— Да! — вспыхнув, воскликнула Глориана. — Да, будь ты проклят, это тот самый стул! Зачем ты унижаешь меня?
Выражение лица Кенбрука смягчилось.
— Хороший вопрос, — сказал он. — Наверное, мне стоит вновь ублажить тебя, моя дорогая жена, чтобы вернуть твое расположение. По крайней мере, тогда ты н е сможешь поносить меня, пока не придешь в сознание.
Глориана опустила глаза, испытывая унижение оттого, что даже сейчас готова покориться ему.
— Я признаю, — сказала она тихо, — что никогда не знала таких наслаждений, которые ты дал мне. Но позволь мне напомнить, однако, что мое тело принадлежит только мне. Муж или не муж — ты не имеешь на него никаких прав.
Дэйн молчал. Наконец Глориана подняла на него глаза. Кончиком ножа он подцепил кусок хлеба и отправил его себе в рот. Этот жест заставил Глориану возбужденно заерзать на стуле.
— Я отступлю перед неизбежным, — сказал он. — Я буду любить тебя, Глориана. Расчет Гарета оказался верным: долго так продолжаться не может. Еще пара таких ночей, как вчера, и я сломаюсь.
— Ты собираешься силой взять меня?
Дэйн отрезал еще хлеба и съел его. Он немного помолчал, чтобы подразнить ее.
— Мне не придется принуждать тебя, Глориана, — снисходительно сказал он. — Ты очень темпераментная штучка. Я могу пробудить в тебе желание даже не прикоснувшись.
Глориана понимала, что он прав, но его самоуверенность вывела ее из себя.