С открытым лицом
Шрифт:
Ренато Курчо
С открытым лицом
Первая бригада
Мысль о создании организации пришла к нам во время поездки по Милану. Это
В машине мы говорили обо всем этом. Я рассказывал о Тупамарос в Уругвае, об их партизанской войне, которая велась уже не только в сельской местности, но и была организована в городах. Мы можем попробовать взять с них пример, говорил я.
Мы уже подходили к Пьяццале Лорето, когда работник Бикокки подвел итог нашему разговору: «В этом году мы больше не позволим Пеллегрини нас обманывать. Он не может избавиться от привычки стоять за скипами и фотографировать...». Пеллегрини был надсмотрщиком Pirelli и делал свою работу, то есть шпионил: внутренние марши, пикеты, небольшие митинги, он все фотографировал.
«Почему бы нам не сжечь его машину?» — возразил другой друг. «Если мы столкнемся с ним лоб в лоб на заводе, кто-нибудь потеряет работу, но вместо этого мы сожжем его машину дотла и раздадим листовки со словами: «Ты нас разозлил, нам надоел твой шпионаж, пошел ты». В течение предыдущих месяцев разговоры о необходимости принятия мер были напрасными, но что-то подсказывало мне, что прямо здесь, в этой громыхающей маленькой машине, решение должно было быть принято...
Итак, мы решили сжечь машину. И угрожающую листовку написать. Но с какой подписью? Гипотеза об анонимности была немедленно отброшена. Пусть это всего лишь машина, да и то разбитая, говорили мы себе, но если мы хотим приступить к подобной акции, на новых и неизвестных маршрутах, мы должны сделать это как следует, мы должны сказать, кто это сделал...
«И давайте скажем, в самом деле, — снова вышел работник Pirelli, — все, что нам нужно, это хорошее имя, легкое, немедленное, такое же, как наша программа».
Тем временем мы добрались до Пьяццале Лорето. Мне пришло в голову, что несколькими часами ранее на столе в редакции «Sinistra proletaria»[1] один товарищ оставил мне неопубликованную фотографию 1945 года: Муссолини и Клара Петаччи, висящие вверх ногами; суровое изображение. Я показал рукой: «Вот здесь партизанские бригады выставляли трупы на столб». Они посмотрели. Наступила тишина. Потом снова взял слово рабочий: «Вот, хорошая идея: мы могли бы подписать листовку «Бригады»… Только что за бригады?»
Итак, какие бригады?..
Уточняющее прилагательное появилось, когда мы ехали по улице Падова. Мы проезжали рядом с историческим участком PCI[3], когда товарищ за рулем прервал наши отступления: «Видите ли, в послевоенный период этот участок был оплотом Volante rossa, мой отец тоже там был...».
«Тогда Volante rossa[4] от Pirelli», — воскликнул рабочий, который никогда не упускал возможности побросаться аббревиатурами.
«Нет, — ответили мы, — Volante rossa — это что-то из прошлого, мы не можем вернуть уже использованное название».
В этот момент Маргерита выступила с замечанием: «По моему мнению, первой городской партизанской акцией в Европе было освобождение Андреаса Баадера, осуществленное товарищами из RAF, из «Красной бригады»: «вооруженной» кажется преувеличенным в нашем случае, но мне нравится Красная бригада». Красная бригада, как вам это?».
Мне сразу показалось, что это хорошо. И другим тоже. Так и было решено. Наши первые действия в Pirelli были заявлены листовками с надписью «Красная бригада», в единственном числе. В те осенние дни мы были еще небольшой группой. Мы знали об этом.
На вооружение мы решили взять «смуглую звезду» Тупамарос — звезду в круге. Мы решили взять ее на вооружение, чтобы дополнить картину наших международных ссылок. Мы взяли монету в сто лир, чтобы нарисовать круг, а затем квадратом нарисовали звезду внутри. Однако, вопреки тому, что вы можете предположить, всегда была проблема сделать это правильно. Я помню, что однажды Марио Моретти, кажется, по случаю одной из наших акций в Сит-Сименсе в 72-м, запутался и сделал звезду шестиконечной. И когда была распространена листовка с неправильной звездой, все газеты заговорили о «провокации», «вмешательстве спецслужб» и прочих прелестях.
Мы обсуждали это со многими людьми. Я помню встречу в одном из офисов «Пролетарских левых»[5] в Милане, где присутствовало не менее ста пятидесяти человек. Вместе с Маргеритой и Альберто Франческини я предложил закрыть опыт работы с этой организацией, чтобы продолжить деятельность другими способами, переключившись на акции, которые мы назвали «вооруженной пропагандой».
После теракта на Пьяца Фонтана[6] создалась тяжелая атмосфера насильственной конфронтации. Мы утверждали, что теперь невозможно продолжать использовать наши старые организационные инструменты и действовать открыто. Конечно, мы старались не обсуждать эти вещи слишком публично, но необходимо было понять, сколько товарищей могут быть заинтересованы в том, чтобы начать новый курс.