Сабля Цесаревича
Шрифт:
«Может, ему тоже не с кем дружить, потому что все вокруг… такие идиоты?» — пришло вдруг Пожарскому в голову. Мысль была для него слишком сентиментальна, но он, к собственному удивлению, уже собрался было подойти к этому мальчишке и прямо спросить у него, что ему надо. Но тут дверь его подъезда открылась, из дома вышел сосед, и Паша на секунду отвлекся от незнакомца, чтобы поздороваться — а когда он снова посмотрел в ту сторону, где стоял странный подросток, там уже никого не было.
Глава II
Впервые этот дурацкий приступ тоски
Тогда Павел переставал общаться с родителями и больше не встревал во всевозможные школьные движухи, которые в нормальном состоянии мог и сам замутить. Просто уходил из школы или из дома и бродил по городу — медленно шел вдоль речек и каналов, подолгу сидел в скверах, пробирался запутанными маршрутами проходных дворов, забирался через открытые парадные на крыши и сидел там, глядя вниз. Довольно часто в этих походах происходили приключения, порой такого свойства, что, узнай о них мама, она слегла бы с сердцем. Но все кончалось, как правило, благополучно, через пару дней тоска отходила, и он становился самим собой — умным, ироничным, общительным, хоть и слегка суховатым Пашкой Пожаром.
Сегодня на него снова накатило прямо на уроке истории. Учительница, рассказывая о временах Ивана Грозного, упомянула вдруг убийство Павла I — в том смысле, что в XVI веке гражданское общество в России не достигло еще того уровня, чтобы возникла сама идея убийства царственного тирана. Пожарский знал, что Павел никаким тираном не был, и вообще эту тему не любил. Он прочитал книгу историка Натана Эйдельмана о Павле года полтора назад, и от нее на него повеяло чем-то жутким. Теперь под рассказ учительницы он видел мрачные темные коридоры замка, ломящихся в двери убийц, прячущегося за кроватью обреченного царя…
В общем, он сбежал после истории, отряся с ног прах урока геометрии, которую недолюбливал, и сейчас нелегкая занесла его на Сенную. Впрочем, бывать здесь ему в таком состоянии даже нравилось. Ему доставляло невеселое и странное для его возраста удовольствие выхватывать взглядом из суетящейся толпы какого-нибудь человека и размышлять, кто он и что здесь делает. Вон тот чернявый, надо думать, мелкий драгдилер, высматривающий клиентов. А вон тот — карманник, работает в метро, но сейчас у него перерыв на шаверму и кофе. Но все равно он профессионально-хищным взглядом оценивает поднимающихся в толпе по лестнице вестибюля метро людей. А этот — полицейский опер под прикрытием, пасет, скорее, дилера, чем щипача — по тому работают коллеги из подземки. Но дилер тоже не идиот и прямо на площади палиться не станет. Мимо него неверной походкой тащится неряшливо одетый юнец, они как будто незнакомы, но еле заметно переглядываются. Дилер лениво идет во дворы, потрепанный юнец — за ним, чуть позже за ними следует и опер.
Девушка не дождалась парня, раздражена и подавлена, в гневе уходит, цокая каблучками… Бабка уже третий раз раскладывает
Бомж нашел солидный окурок дорогой сигареты и важно дымит на углу вестибюля, взирая на толпу с превосходством человека, жизнь которого удалась.
Город живет…
— Ты что, следишь за мной? — спросил, не поворачивая головы, Пашка только что усевшегося на скамейку рядом с ним парня. Того самого.
Пожарский уже несколько минут как вычислил этого незнакомца, стоящего у ларька «Роспечати» и незаметно рассматривающего его.
— Не то чтобы, — спокойно ответил парень. — Присматривался.
— Ты что, этот..? — довольно враждебно буркнул Павел.
Мальчик протестующе взмахнул рукой.
— Да нет, что ты, я не «бугор». Просто, вполне возможно, у меня к тебе дело.
Паша был достаточно начитан, чтобы знать, что «бугор» — жаргонное словечко, обозначающее гомосексуалиста. Очень давнее словечко. Дореволюционное.
Странно, однако, было не это — просто незнакомец для пущей важности вставил в свою речь старинное словцо. Но удивительно, как он его произнес: с невыразимым налетом брезгливого недоумения, промелькнувшем на его тонком лице. Словно увидел что-то вопиюще неправильное и убрал это с глаз долой.
Павел внимательнее взглянул на собеседника. Он, конечно, плохо разбирался в мужской внешности, и не понял, что мальчик попросту красив. Вместо этого в голове Пожарского всплыло что-то вроде: «Зачетный чел».
Лицо мальчика было чистым, открытым и каким-то мягким, но вовсе не слабовольным. Казалось, он вот-вот улыбнется, и улыбка действительно часто мелькала на его лице, открывая белоснежные зубы с заметной щелью между двух передних, а на покрытых легким пушком щеках играли ямочки. Это было как-то очень… симпатично. Паренек был худым, но не производил впечатление болезненности. И судя по всему, очень аккуратным: светлые свитшот и джинсы в обтяжку как будто только что висели в магазине — хотя и совсем новыми не казались. А белые кроссовки словно бы чудесным образом избегли тесного контакта с питерской грязью.
— Так какое у тебя ко мне дело? — уже гораздо мягче спросил Павел.
Подросток его заинтересовал, хотя обычно он не так легко шел на контакт с незнакомыми.
— Возможно, будет, — благожелательно, как и раньше, проговорил парень. — Я еще не определился. — И прежде, чем Паша успел что-то сказать, представился:
— Алексей.
— Павел, — Пожарский протянул руку.
Новый знакомый долю секунды словно не понимал, что от него требуется, но потом всё же пожал Пашину руку. Его ладонь была сухой и горячей, а рукопожатие неожиданно сильным.
Затем новый Пашин знакомый откинулся на спинку скамейки и с любопытством огляделся.
— Грешная площадь, — с легким неодобрением произнес он.
«Фанат Макса Фрая», — подумал Павел, отметив характерное для героев этого писателя слово, но тут же понял, что ошибся.
— Когда тут стоял храм, она была не такой грешной. Хотя тоже… — задумчиво продолжил Алексей, будто говорил это не собеседнику, а кому-то другому.
— Ты-то откуда знаешь, какой она тогда была? — с удивлением спросил Паша.