Сад корней
Шрифт:
— Ну что ж. Счастливо.
— Удачи. Приезжай в Москву следующим летом, хорошо?
— Я постараюсь. Пока.
— Пока.
Хорошо дереву. Оно просто не знает, что весной можно — не зацвести. Хотя и оно испытало однажды такую боль — позавчера, когда утром долгого и холодного дня обрубили ветки у чахлой аллеи тополей по другую сторону автострады. Они кричали весь день, весь день до вечера, а наутро двое из них не проснулись.
Но дерево тоже не знает о том, что любовь вечна. Оно просто живет, оно перегоняет соки в семена и ему хорошо — оно чувствует, как семена
И еще оно не знает, что умирает.
Героиня начала писать роман. С одной стороны — чтобы подзаработать. С другой — чтобы развлечься, ибо писать дамский роман было ужасно весело. Роман назывался «Убить насмерть».
Она сидела за пишущей машинкой и часами трепалась с подругой, вызвавшейся быть соавторшей.
— Мы договорились! Он будет брюнет!
— Нет, блондин! Брюнеты — это не модно!
— Тогда глаза у него будут серые, а не голубые, как ты любишь!
— Ладно-ладно. Но пальцы — длинные и тонкие, да?
— Ну разумеется! Наш герой просто обязан славиться красотою рук!
— А кто он хоть будет?
— Офицер, разумеется!!! Семилистника!
— Это что, будет роман из современной жизни? И не про времена освоения? И не про Гражданские войны?
— Из современной, разумеется! Это модно. Он будет спасать героиню. Ее похитят злобные…
— Фи.
— А потом они окажутся совсем не такими злобными!!!
Еще бы я знала, что такое этот «Семилистник». Эмблема — семь разноцветных листочков, растущих из черного кружочка. Семь добродетелей на страже мира и спокойствия. Семь поверженных грехов. Семь признаков рода людского: чистота помыслов, чистота телесная, чистота сердца, чистота от гнусной волшбы одних и чистота от машинной безупречности других, чистота служения Республике людей, чистая радость победы.
Ментовка местная, попросту-то. Серые братья, хоть и разноцветные все. Он-то — из них ведь, из Ордена.
Дошла, положительные менты глючатся.
А ведь положительный. Квадратная челюсть, большие руки (это не субтильный герой романа). Излучает железобетонную уверенность в своей правоте — и ведь, как правило, оказывается правым. Силовик, однако.
Только вот — ненавидит ведь этих, полупрозрачных, всеми фибрами. И переубедить его нельзя никак и ничем — нечисть есть нечисть и ее давить. Аргументы не действуют.
Почему он кажется мне хорошим при всей его кошмарной упертости?
Может потому, что мультики любит?
«Мы живем в мультфильме. В анимешном сериале. Все совпадает — простые и преувеличенные эмоции, несколько сюжетных линий… Это мультик. Чужаки, Машины… неправдоподобный мир. Такого не должно быть! — Ты живешь в этом мире. Как это не должно? — Не должно. Я охотился на них ночами — три года. Они невыносимы. Я дрался с ними. И еще дерево это… — Какое дерево? — Ну на площади: дерево стоит, никогда не замечала? Перед
Осень наступала стремительно и жутковато. Сюжет застопорился. Ночные разговоры таксистов были интересней — ежедневное шоу. После ночной смены мы уезжали на такси, через подсвеченный разными цветами центр и слушали их переговоры:
— Первый, первый, ты где?
— Татьян, куда ехать-то?
— К Вымпелкому заказ.
— Йееехх, прокачу!
— Первый, первый, ты где?
(Тверская, горящая огнями вывесок и безлюдная)
— Татьян, я у арки этой гребаной. Пусть выходят что ли.
— Кто на Марьино? Ребят, кому ближе всего — на Марьино через полчаса?
— Не выходит никто… я уже тут десять минут торчу.
— (с тоской) Первый, первый, ты заснул? Кто на Марьино? Вась, тебе с Орехово?
(Грандиозный ночной Кремль, не темно-красный как днем, а розовый — большая красивая игрушка)
— Не, не поеду, я уже не там…
— Первый!
— А? Я тут, Танюш…
(Наконец родное шоссе)
— Ты спал что ли, первый?
— Не, ну Танюш, ну ты чего?
— Короче, я отсюда нафиг поехал, нету тут никого…
— Ну езжай…
И пишутся стихи в дороге. Так себе стихи, разве что для прозы сойдут.
Перейти на работу попроще, поближе к дому. Сменить духи. Запах дыни на мяту с перцем, полынь, арбузы. И уехать на дачу осенью. Во Владимирские, к примеру, Мхи. Разгребать там сырые листья и мучить тихонько музу. Не мечтать ни о чем. На клеенке пить черный чай, Заедать бутербродом с сыром, вареньем, медом, И по кругу гонять пластинки. Ноябрь — не май, Лишний раз из дома не выползешь на природу. Если выйти — по глине желтой, по лужам — вдрызг Прямо в мокрые травы, на берег речушки малой. Наблюдать за течением серым без слезных брызг. Осень быстро пришла. Чернела. Седою стала. И навалится сверху вечер, накатит тьма, И опять по тропинке скользкой — домой, как в гавань. …Скоро станет белее и проще. Придет зима, И в спокойствие мы завернемся. Как в пух. Как в саван.Итак, сюжет застопорился. Дерево зеленело. Полупрозрачные затевали какую-то кознь, и тревога носилась в городе: в воздухе, напоенном ароматом бензина, скользила вечерами по мокрому от дождя асфальту, отдавалась жаром в висках и короткими ударами сердца. У героини случилась любовь, и она счастливо растворялась в городе, и слушала соловьев ночных сигнализаций, и целовалась на вечерних бульварах. У меня любовь закончилась, и остатки ее першили в горле, сводили горечью скулы. Ночные скользящие машины но ночам говорили на разные голоса: