Сад огней
Шрифт:
– Пока нет. Но внутренне он к этому готов.
Они помолчали.
– Конечно, они не могут лгать, – сказал Лепешев. – Какая может быть ложь, если все твои мысли известны окружающим? И история их должна идти совсем по-другому.
– Эглеанской истории мы совсем не знаем, – сказал Вебер. – Сами они ничего конкретного не сообщают, а спросить как следует я не могу. То есть я спрашиваю, конечно, но как в вату. Может быть, у них нет понятия истории?
– Должно быть, – сказал Лепешев, – как без этого? Есть же у них картины явно в прошлом.
– Слушай,
– За что я тебя особенно люблю, – перебил его Лепешев, – так это за умение вовремя сказать тонкий комплимент.
– Не надо, я серьезно. Так вот, я их боюсь. Совершенно по-дурацки боюсь, как маленьким темноты боялся. Люблю и боюсь. Раньше больше любил, чем боялся…
– Это пройдет, – сказал Лепешев.
– Нет, – сказал Вебер. – Мы никогда не поймем их. Женя.
Стеклянная стена, вспомнил Лепешев. А вдруг это на самом деле безнадежно?.. Любим мы поныть, вот что.
– Я скоро, должно быть, начну соглашаться со всеми этими старцами из Совета, – продолжал Вебер. – Да и с Мак-Маганом тоже. Не по зубам орешек – значит, свернуть экспедицию, уйти отсюда и никогда больше не показываться. И морду кривить – мол, зелен виноград. И забыть все… Я удивляюсь только, почему они именно тебя инспектировать прислали?
– Я сам удивляюсь. Мне намекнули, правда, что старцы считают меня самым нейтральным и самым компетентным в этом деле.
– Почетно… А в общем-то, они ничем не рискуют. Чего не сумели сделать за пять лет… Давай свет включим. Неуютно как-то без света.
Вебер зажег настольную лампу и с минуту сидел неподвижно, обхватив колено сцепленными руками, и Лепешев только сейчас, хотя и пробыл с ним сегодня весь день, работал и разговаривал, увидел, до чего же он устал и осунулся, до чего же он весь на излете и держится уже только на долге да еще, быть может, самолюбии – или что там у него вместо самолюбия…
– Ничего, Эрни, – сказал Лепешев. – Прорвемся.
– Как ты думаешь, – сказал Вебер, – Совет твердо решил сворачивать экспедицию? Твое мнение будет иметь вес?
– Вряд ли, – сказал Лепешев. – Я – это формальность. Посуди сам: одна цивилизация уничтожает один за другим три корабля другой цивилизации, при этом каждый раз будто бы разрешая и даже приглашая совершить посадку. Враждебные действия, нежелание контакта – все налицо. Следовательно, имевшие место переговоры по крайней мере одной из сторон были неправильно интерпретированы. Кстати, не сомневайся – уже появилась масса правильных интерпретаций.
– А я и не сомневаюсь, – сказал Вебер.
Он протянул руку и взял со стола один из лежащих там альбомов, положил его на колени и раскрыл. Перевернул несколько страниц, закрыл; потом рывком поднялся, шагнул к Лепешеву и, держа альбом перед ним, стал листать.
– Зачем они это сделали? – яростно шептал он, перебрасывая страницы. – Зачем? Как они могли это сделать? Ну, как они могли, скажи? Зачем
В альбоме были репродукции эглеанских картин: золотисто-палевые пейзажи, похожие на пламя свечей деревья, замысловатые узоры переплетенных ветвей, воздушные мосты, водопады и фонтаны, прекрасные женщины, солнечные дни и торжественные закаты, легкие города, холмистые равнины и горы, цветы и птицы… В каждой картине, в каждом рисунке была та гениальная недоговоренность, которая превращает лист бумаги, покрытый типографской краской, в широко распахнутое окно в мир, каждый раз в новый, – и каждый раз в такой же прекрасный и безбрежный, как все остальные…
– …Зачем они так? Они ведь знали, что там люди. Они ведь знали…
– Может быть, это и не они, – сказал неожиданно для себя Лепешев.
– А кто? – горько усмехнулся Вебер. – Тайная оппозиция? Эти… массоны? Плоско и старо.
– Масоны, – поправил Лепешев. – Нет, конечно… Представь себе, что когда-то давно эглеанцы готовились к отражению вторжения. Была создана система, уничтожающая все корабли, садящиеся на планету… Или даже не так, а просто они выдрессировали соответствующим образом свою планетку. Но вторжение не состоялось, о системе забыли. А теперь она сработала. А?
– Неплохо? – сказал Вебер. – Жаль, что мне не пятнадцать лет.
– Жаль, – сказал Лепешев. – Я тоже чувствую, что ты многое успел утратить.
– Хотя почему бы и нет? – сказал Вебер. – Во всяком случае, в эту версию все укладывается. Если бы ее удалось доказать… Слушай, а может, Эгле – тоже планета Предтеч?
– В смысле, что сами эглеанцы – это уже цивилизация второго порядка?
– Естественно. Им же все-таки не миллион лет. Я к тому, что эта оборонительная система была оставлена предтечами, они такие штучки любили.
– Я тебя понял. В таком случае, эглеанцы вообще ничего про нее не знают. Но все равно надо попробовать спросить.
– Я спрошу. Подумаю вот, как лучше сформулировать, и спрошу, – сказал Вебер.
– И вообще, попробуй порасспросить их о прошлом, – сказал Лепешев. – Нутром чую, там должно быть что-то интересное.
– Да, наверное, – согласился Вебер. – Корни должны быть там.
– Ты с этим запросом долго провозишься? – спросил Лепешев.
– Часа три минимум. – Вебер взглянул на часы. – Давай к половине шестого…
– В рубку или к тебе?
– Лучше сразу ко мне.
В дверях Вебер обернулся.
– Слушай, а при чем тогда эти птицы? – спросил он.
Лепешев пожал плечами. Про птиц он забыл.
На самом деле, причем тут птицы? Птицы в схему не укладываются.
Да в какую схему? Нет еще никакой схемы, голая эвристика при полном отсутствии логики.
На одной логике тоже далеко не уедешь, напомнил он себе. Компьютеры сдались.
А все-таки давай попробуем по порядку…
Итак: благоустроенная планета. Чертовски благоустроенная, даже эквивалент подобрать трудно. Подарок судьбы или рукоделие? Скорее последнее, но точно не знаем.