Сад теней
Шрифт:
Единственное тепло моей жизни покинуло меня вместе с Коррин и Кристофером.
Интересно, тосковала ли она по нас так же, как мы тосковали по ней? Сейчас мне предстояло это узнать. Дрожащими пальцами я разорвала конверт. В моей руке письмо ощущалось мягким и теплым, будто бы это была ее плоть. Мой бешено бьющийся пульс барабанил по венам до тех пор, пока я не почувствовала его в кончиках пальцев.
Когда я начала читать, я услышала ее голос и увидела ее синие глаза, в которых стояла мольба.
«Дорогие отец и мама.
Я понимаю, что вам покажется странным получить мое письмо спустя
К сожалению, мое первое письмо к вам должно содержать трагическое известие. Мой Кристофер, наш Кристофер, прекрасный и нежный, которого, как я знаю, вы любили несмотря ни на что, умер.
Да, умер. Погиб в автокатастрофе. И это случилось в день, когда ему исполнилось тридцать пять лет!
Но есть и хорошие новости. Бог послал нам, как свое благословение, четверых красивых детей. Они все синеглазые и светловолосые. У них прекрасные правильные черты лица, это сообразительные и милые детишки, которых вы с гордостью назовете своими внучатами. У нас сын, Кристофер, четырнадцати лет, дочь Кэти, ей двенадцать, и близнецы, Кори и Кэрри, четырехгодовалые.
Как Кристофер любил их! И как они любили его!
Кристофер преуспевал. Он не смог продолжить свою карьеру врача. Это была его огромная жертва, но он с радостью принес ее во имя нашей любви.
Было больно смотреть, как он отложил в сторону свои занятия медициной и приобрел другую профессию, чтобы мы могли жить и растить семью в комфорте и надежности.
Но ни я, ни он никого не виним. Никого. Он никогда не переставал любить вас. Постоянно говорил о том, что вы для него сделали. Верьте, что это так. Пожалуйста, ну, пожалуйста, поверьте мне. Вы, конечно, помните его, каким он был, и знайте, что он оставался таким же до последнего своего дня.
Я пишу вам, потому что смерть Кристофера оставила нас на грани нищеты. Я продаю все ценное, что у нас есть, чтобы выжить, прокормиться и одеться. Конечно, в том была моя вина, что я никогда серьезно не стремилась развивать свои способности, которые мне бы сейчас пригодились в жизни. Я беру на себя за это полную ответственность.
Мама, безусловно, была всегда для меня образцом для подражания, но я не могла надеяться, что стану такой же сильной и стойкой духом, как она.
Умоляю вас подумать о нашем бедственном положении и взглянуть на нас глазами всепрощения.
Я знаю, что многое нужно сделать, чтобы снова завоевать вашу любовь, но я готова сделать все, все возможное, чтобы вернуть эту любовь.
Пожалуйста, позвольте нам вернуться в Фоксворт Холл, чтобы дети мои могли расти, радуясь добру и счастью.
Спасите нас! Пожалуйста…
Обещаю, что мы будем безукоризненны; будем подчиняться всем вашим приказаниям.
Мои дети хорошо воспитаны и разумны. Они всегда поймут все, что от них требуется. Мы просим только дать нам шанс.
Пожалуйста, сжальтесь над нами и вспомните, что мои дети — Фоксворты, несмотря на то, что нам пришлось — нам казалось, что так будет лучше, — принять имя Доллангенджера, предка Фоксворта.
С нетерпением жду вашего ответа. Я сломленная и потерянная женщина. И ужасно всего боюсь.
С любовью, Коррин».
В конце листка заметны были следы слез. Не знаю, чьи они были — мои или ее. Кристофер умер! И неважно, что они поступили
Я попыталась встать, но комната поплыла у меня перед глазами; тени и призраки в ней то соединялись, то опять разъединялись, а их ужасные утробы смеялись, издеваясь надо мною.
Что я сделала? Ну, что я сделала? Неужели Бог не так понял мои молитвы? Было мучительно сознавать это. Здесь должно быть какое-то другое объяснение. Мой мозг лихорадочно искал его до тех пор, пока не остановился на Джоне Эмосе. Он то знает, что делать. Он обязательно должен знать.
— Это послание Господа, — произнес Джон Эмос нараспев, комкая в своей костлявой руке тонкое розовое письмо.
— Послание, Джон Эмос? Какой же бог сделал бы такое с Кристофером?
— Бог, который ненавидит грех. И именно ты, Оливия, признала, каким низким и подлым на самом деле был грех.
Бог в своей Вселенной восстанавливает порядок. И сейчас Он предоставил тебе возможность помочь Ему. Эти дети — дьявольское отродье. Они рождены в порочном брачном союзе, отвратительном в глазах Бога.
— Что ты имеешь в виду, Джон Эмос? Чего теперь ждет от меня Бог?
Он пристально глядел на небо, словно молчаливо общался с Господом. Он вытянул вперед руки, будто бы стремился обнять невидимую силу. Затем, сжав кулаки, он схватил эту силу и ударил себя в грудь.
— Пусть приедут Коррин и ее дети, — заявил он. — Но навсегда спрячьте этих детей от глаз всего мира. Пусть прекратится родословная греха. Не позволяйте им оставаться в этом мире, чтобы заражать других.
Я оставила Джона Эмоса и провела остаток дня одна в своей комнате, моля Бога, чтобы он наставил меня на путь истинный. И хотя я понимала толкования Джона Эмоса, принять их я не могла.
Да простит меня Бог, я все еще любила Коррин. Но что она мне сделала? Она насильно сделала из меня захватчика по отношению к ее детям.
Она заставила меня стать инструментом мщения Господа Бога! Заставила меня сделаться той холодной серой женщиной, которой я ни за что не хотела становиться. Я хотела быть бабушкой, хотела иметь внуков, которых бы я любила до безумия. И они глядели бы на меня глазами, полными любви. А она? Чем меня наградила? Дьявольское отродье…
Теперь, когда всякий раз они будут глядеть мне в лицо, я буду видеть дьявола; каждый раз, когда их руки будут дотрагиваться до меня, я буду ощущать на себе прикосновения дьявола; когда они будут звать меня, мне будет казаться, что меня зовет дьявол. Я рисовала в своем воображении их милые личики, их шелковистые светлые волосы, их ярко-синие глаза. О, я должна буду ожесточиться, чтобы не любить их. Ибо дьявол всегда наделял тех, кого посылал выполнять свою работу, очарованием и лживостью. Мне придется превратиться в крепость из серого камня, чтобы, не дай Бог, этот шарм не проник в мое сердце и не сделал бы меня инструментом в руках дьявола. В ту ночь последние капли любви высохли в моем сердце, и я стала всего лишь орудием Христа. В ту ночь я видела во сне кукольный дом; он был наполнен таким грехом, что исходил своим собственным адским огнем. Голос Бога говорил со мной.