Сады
Шрифт:
И в нищенской своей порфире,
попав навеки к слову в плен,
при пошатнувшемся кумире
хранительных поэт взыскует стен.
Мой сад уподобляя лире,
где струны вместо кровеносных вен,
укореняешься в эфире,
и царство пчел не знает перемен.
Звук в этом имени античный,
прозрачному не свойствен тлен;
отчетливый и симметричный
в двоящихся слогах благословен.
II
Какое солнце тянет
наземные
Чей пыл врасплох застанет
иные небеса?
Для тел неосторожных
настала ли пора
союзов невозможных?
Движение - игра
сил противоположных.
Сияет сад с утра,
но и его истома
по-летнему весома
и потому щедра.
III
В твоих ветвях ты, белокурый,
и в кружеве твоих теней,
сад, скрытный свойственник натуры,
земля плавучая видней.
В саду привычное сближенье
начал, хранящих вес и корм,
и нежность: вечное скольженье
неявленных и явных форм.
А в средоточье, где по-птичьи
фонтан щебечет, гений дней,
все сказывается в различье
своих невидимых корней.
IV
Разве не обречены
нам раздаривать излишки
эти мудрые детишки,
боги сельской старины?
Ради будничных трудов
вьются пчелки-недотроги;
округлением плодов
заняты малютки-боги.
Наши тени за игрою
здесь и там еще сквозят;
только праздные порою
боги смертному грозят.
V
Воспоминание, сулящее отраду,
в меня вселяешь ты, мой сад;
ты уподобился пасущемуся стаду,
о пастыре напомнить рад.
Но для ветвей твоих и ночь - не потрясенье
в своей начальной тишине;
ты поработал, сад; пришло ли воскресенье,
покой дарующее мне?
Кто, как не праведник, быть пастырем способен?
Мой мир, быть может, на заре
на яблоне твоей сам яблоку подобен,
и я в прозрачной кожуре.
VI
Набрасывая сад едва,
как мантию, себе на плечи;
не чувствуешь ли ты, что каждой встречей
с твоей стопой обласкана трава?
Сад на прогулках манит и пленяет,
растущее являя торжество,
и ускользая, он переполняет
твое медлительное существо,
С тобою книга целый день;
блуждает взор среди враждебных следствий;
как в зеркало, ты смотришь в тень
с причудливой игрою соответствий.
VII
Счастливый сад, в твоем целебном рвенье
улучшил ты сокровище плода,
продлив неуловимое мгновенье,
в котором даже вечность молода.
Прекрасный
ветвей, чьи зачарованы изгибы,
в конце концов, летучие, могли бы
воздушный обрести покой.
Мой сад, мы братья. Разве что ни миг
у нас не те же самые тревоги?
Один и тот же ветер нас настиг,
и мы с тобой нежны и строги.
30
Наши предки тоже в нас,
ряд восторгов и агоний,
упоение погоней
и конечный мертвый час
перед гаснущим огнем;
остаются нам пустоты,
безнадежные оплоты,
где мы с мертвыми живем.
Мы пристанище для жен;
та приходит и другая,
пьесою пренебрегая;
в перерыве свет зажжен,
подтвердив, что, кроме бед,
нет наряда и убора,
и для женщины опора
кровь другого в цвете лет.
Дети, дети, как назвать
каждого, кто в нас внедрился
и при этом умудрился
вне судьбы существовать.
31
ВНУТРЕННИЙ ПОРТРЕТ
Разве силою мечты
я тебя вернуть сумею?
Больше прежнего моею
все равно не станешь ты.
Но ты не ускользнула
от моего огня,
пока не потонула
в крови ты у меня.
Родиться мне опять
неужто неприлично,
чтобы тебя вторично
чуть меньше потерять?
32
Былого не поймаешь
не вспомнишь, не прочтешь;
ты лишь воспринимаешь
ладонь свою, чертеж,
где линии, где складки
изжитого плато;
в твоей руке загадки,
твоя рука - ничто.
33
Возвышенное - лад,
вернее, полоса,
ведущая назад,
быть может, в небеса.
Искусства нам сулят
прощанье в смертный час,
а музыка - лишь взгляд
последний наш на нас.
34
Есть пристань там, где далеко до дна;
пристанище бывает или кокон,
где столько окон,
что остальная жизнь твоя видна.
Есть семена, питомцы высоты,
окрылены дыханьем вешней бури,
чтобы в лазури
увидел ты грядущие цветы.
Есть жизни, чья всегдашняя примета
при каждом взлете тайный гнет,
пока в соблазнах света
небытие тебя не зачеркнет.
35
Не грустно ли твоим глазам смежаться?
Ты в мимолетное вглядеться рад,
чтоб только задержаться
среди утрат.
Не страшно ли улыбкой белозубой
раздразнивать общительных задир?
Ужимкой грубой
нарушишь мир.
Не хуже ли всего для наших рук охота