Сады
Шрифт:
Как я узнал позже, возраст его уже перевалил за пенсионный, но тем не менее Козорез успевал справиться с делом и на службе, и в саду. Вскоре нам стало известно, что он — бывший интендант, отставник, по специальности снабженец и, в общем, добрый человек. Некоторые завидовали ему, его практической хватке и мудрой хозяйственности. Ни для кого не было неожиданным, что первые фрукты на его деревьях оказались самыми крупными.
Дом он замыслил просторный, однако в ходе строительства изменил первоначальный план и соорудил скромное жилище в две комнатушки, но зато с объёмистым погребом.
Вот этот-то Козорез и спросил меня невесть в который раз:
— Что не строитесь, Анатолий Андреевич, почему бастуете?
Я покачал головой:
— Не потяну, Иван Дмитриевич. Вот вы всё умеете. А я не пойму, где достать то, другое... Смотрю на вас как на волшебника и радуюсь.
— Иные завидуют, Анатолий Андреевич... А я, ей-богу, не виноват.
— Зависть — это плохо, — сказал я. — Она может бог знает до чего довести.
— Надо строиться, Анатолий Андреевич. Нехорошо смотрится ваш контейнер, со всех сторон нехорошо. Хотите — подсоблю? Сил у меня избыток, да и материалы найдутся.
— Зять у меня строитель, он всё сделает, — нерешительно сказал я. — Спасибо за внимание. Он не такие объекты строит. Слышали про вторую очередь рельсобалочного цеха? Так это его забота... Он меня навещал давеча.
— Ага, видел. Что-то он у вас молчаливый. С чего бы? Все мы — дети природы, чёрт возьми! Надо уметь радоваться. Вот мы сады затеяли. На песке — сады, шутка сказать! Вспомним, что здесь было прежде. Пустыня. А нынче что? Удовольствие вокруг, дети природы! Надо строиться, Анатолий Андреевич. Почву улучшать, деревья растить, цветы, чтобы красиво было у нас. И не бояться усталости. Устаёте вы?
— Устаю иной раз... Но здоровая это усталость.
— Правильно, рабочему человеку усталость приятна. А иной как отдыхает, скажите? На бочок и храпачок. Должен человек умеючи отдыхать. Отдыхать умеючи. Скажем, с топором в руках или с лопатой, что ли... На свежем воздухе. Вот деревцо. Это чудо. Не в том суть, что два ведра яблок соберёте... нет, дорогие граждане. А зелёный убор, по-вашему, ничего не стоит? Каждый листок — лаборатория. Переработка солнечная. Воздухоочистка, кислород, дети природы!
Я улыбался. Козорез так вдохновенно излагал общеизвестные сведения, что мне вдруг захотелось обнять его, грузного, шумного, сверкавшего бронзовой от загара лысиной.
— А что, в самом деле, чем я хуже других? — спросил я не столько Козореза, сколько самого себя. — Надо обживаться. Скромно, по-рабочему, но не быть сиротинушкой.
— Вот именно, — обрадовался Козорез. И, повинуясь свойственной ему склонности к действию, предложил: — Ежели, например, виноград задумаете разводить — саженцами поделюсь. Отличные у меня имеются сорта, однополчанин прислал из Семипалатинска. Могу тюльпанов вам подкинуть, хочу высадить пятьсот штук, чтобы глаз радовался и людям весело было. Шутка — пятьсот! Целое подразделение, можно сказать, а я вроде бы командующий, дети природы...
Он победоносно смотрел на меня. Всё у него масштабило на пятьсот, на тысячу, на миллион, и в самом деле он показался мне «начальником природы» — и одновременно её сыном, простодушно-наивным, открытым каждому человеку, деревцу
Вот такие люди у нас в садах живут. Как говорит Козорез — дети природы. Мне нравится наблюдать их, обдумывать их слова и поступки. Нигде так не открываются люди, как на природе. Дома не то и даже на работе не совсем то.
Публика у нас здесь подобралась трудовая, хорошая. Иной, может, попадётся себялюбец или грубый человек. Может, нечестный какой или жадина. Жадина-говядина, как говаривает мой внук. Что ж, из песни слов не выкинешь, придётся помянуть на этих страничках ту или иную несимпатичную персону. Так сказать, для полноты картины...
Худо мне будет, если кто-нибудь проведает, что пишу о населении наших садов, — хоть беги отсюда. На старости лет в писатели полез. Всю жизнь другими написанные слова набирал, а нынче свои выдумывает. И сбегу. А жаль. Жаль, потому что всё здесь уже моё. Мои деревья, мой кустарник, мои бурьяны, и контейнер тоже мой. Как видите, стал собственником, хотя, по правде сказать, про то никогда не мечтал.
Про собственничество разговор ещё впереди, каждый, между прочим, эту штуку по-своему понимает. Есть у нас один старичок, бывший выпускающий областной газеты, давно уже на пенсии. Так он, например, когда речь заводят о садовых участках, багровеет от возмущения. Перерождение, говорит, «хватательные инстинкты», говорит, этак до чего докатиться можем. Пальцы дрожат, — вообще старый он очень...
В воскресенье мой сад снова грустил по отсутствующему хозяину. Я хоронил Любу.
Мы жили когда-то, в юности, на одной улице.
Я любил её. Это была моя первая любовь. Ничего подобного я больше никогда не испытывал, хотя всю жизнь чего-то ждал. Счастьем была уже сама возможность видеть её. Самый пасмурный день казался мне светлым, когда она появлялась. У неё была спортивная фигурка. Голову украшала копна рыжих волос. Смешливые голубые глаза Любы светились умом.
Из раскрытого окна квартиры, в которой девушка жила с родителями, иногда доносились звуки рояля. Эта квартира, с цветком на балконе, выставленным под весенний дождь, с занавеской на окне, трепещущей под дуновением ветерка, жила, казалось, обособленной, отделённой от всего окружающего жизнью. Дело в том, что мать Любы, дородная, холёная женщина, сошлась с одним адвокатом, который захаживал к ним и, как мы говорили тогда, «провожал время»: отец Любы, инженер-путеец, часто бывал в разъездах.
Однажды Люба пригласила меня к себе, это был совершенно неожиданный знак внимания: она ведь не отвечала мне взаимностью.
Вот тогда-то я и увидел нечто такое, что назвал бы идиллией, если бы знал тогда это слово. Они втроём сидели за столом, накрытым белоснежной скатертью. В хрустальной вазе цвели хризантемы. В рюмках искрилось вино, которым они запивали мороженое. Мороженое в те годы было самодельное, повкуснее нынешнего, и я, счастливый, до пота крутил ручку мороженицы. Они улыбались друг другу, оживлённо болтая о том, о сём. А я недоумевал — как же так? Неужто муж и отец — совсем лишний человек в этом доме? Я собирался позднее спросить об этом у Любы, да постеснялся, так и не спросил...