Сахалин
Шрифт:
I
Редактор-издатель
Редко в жизни бывал я изумлен более.
На пристани, в коротеньком тулупе, с Георгием в петлице и колоссальными жгутами тюремного ведомства на плечах, стоял, громоподобно и молниеносно распоряжаясь работами... бывший редактор-издатель газеты "Голос Москвы" и многих других В. Н. Бестужев.
Вообразите себе Геркулеса, вся грудь которого, точно в кольчуге, в орденах и медалях. В медалях и орденах,
– Когда в таком-то году я был унтер-офицером...
– Как же ты мог быть унтер-офицером, когда ты рядовой?
– интересовались приятели.
– А меня потом разжаловали, - и при всей своей ноздревской натуре он в этом отношении не лгал; едва он успевал дослужиться до унтер-офицера, как моментально подвергался разжалованию за какие-нибудь безобразные деяния. Подчиненных он не мог иметь без того, чтобы не совершить над ними какого-либо возмутительного самоуправства: мордобойства или насилия.
После военной службы он занимался всем и ничего не признавал в умеренных размерах.
Был владельцем огромного имения, вводил самое усовершенствованное, самое рациональное хозяйство, - и имение самым рациональным образом вылетело в трубу.
Затем имел огромный мыловаренный и свечной завод, где мыло и свечи должны были приготовляться особенными, еще не виданными, машинами. Но мыла и свечей, приготовленных невиданными машинами, так никто и не увидел.
Далее мы видим его владельцем самой большой типографии в Москве, - типографии, в которой одновременно печатались: три ежедневных газеты, один еженедельный и один ежемесячный журнал, масса земской и частной работы.
Типография улетела туда же, куда улетело и имение вместе с мыловаренными заводами. Бестужев судился в московском окружном суде за двоеженство, - тогда эти дела слушались с присяжными заседателями, - и был оправдан, хотя факт преступления был признан. Из дела выяснилось, что свою вторую жену, богатую вдову-купчиху, Бестужев прельстил, выдавая себя за камер-юнкера и несметного богача. Все состояние несчастной женщины было потом проиграно в карты и истрачено на разные аферы. Разбирательство этого громкого процесса наделало в свое время много шума в Москве. Перечислить "мелкие дела" Бестужева не было бы никакой возможности: почти еженедельно у кого-нибудь из московских мировых судей разбиралось какое-нибудь "Бестужевское дело": или по иску с него, или по обвинению его в самоуправстве, драке и насилии.
Бестужев был одновременно редактором-издателем четырех ежедневных газет[14] и издавал из них одновременно три!!!
Его литературная известность была грандиозна, но скоротечна. Он вдруг создал себе всероссийскую известность, но в тот же момент ее и утратил.
Он в одно прекрасное утро "проснулся знаменитостью".
Bona fibe, ничего не подозревая, напечатал в издаваемой им газете "Жизнь" Пушкинскую "Пиковую даму"... за произведение какого-то начинающего литератора Ногтева. Все дальнейшие
О газете "Жизнь" говорили все газеты!
Но это была единственная минута литературного успеха.
Бестужев в журналистике играл роль душеприказчика, "брата милосердия".
На его руках умирали газеты.
На его руках покончил свои недолгие, но многострадальные дни "Голос Москвы".
На его руках скончалась начатая господином Плевако и доконченная литературными самозванцами газета "Жизнь".
На его руках умер им же основанный "Вестник объявлений и промышленности".
На его руках замерло, не издав даже писка, многогрешное "Эхо", купленное Бестужевым у петербургского адвоката господином Т., - знаменитого господина Т., который, защищая еще более знаменитую Луизу Филиппо, обвинявшуюся "в публичном оскорблении общественной нравственности", вынув во время речи из портфеля одну из принадлежностей ее туалета, потрясал этой шелковой "безделушкой" в воздухе и патетически восклицал:
– Неправда! Вот в чем она была в "вечер преступления". Как видите, все дело состоит только в том, что шелк не выдержал и лопнул от усиленного канкана!
По окончании литературной деятельности, Бестужев сразу превратился в... станового пристава Нижегородской губернии. Собственно живейшее его желание было принять участие в шумевшей тогда Ашиновской экспедиции. Бестужев составил уже свой собственный отряд и изумлял Москву, щеголяя в необыкновенной черкеске, увешанный оружием и с небывалыми орденами. Но знаменитый "атаман" отказался принять Бестужева к себе в есаулы.
Больно буен.
С горя бывший редактор и неудавшийся есаул и пошел в становые. В становых он не удержался: "превысил" власть, натворил каких-то "насилий", и мы видим экс-редактора в роли исправника в Томске.
Затем мы его видим, - вернее, мы его совсем не видим.
Из Томска, не удержавшись в исправниках и натворив каких-то "дел", он уезжает в Буэнос-Айрес с целым караваном проводников и слуг, зачем-то объезжает Аргентину.
Далее, он живет в Чили, ищет счастья в Калифорнии, отбывает за что-то срок в каторжной тюрьме в Сан-Франциско, - в конце-концов, я встретил его на Сахалине, в роли смотрителя поселений, устроителя быта отбывших наказание преступников и насадителя колонизации.
Таковы, в кратких чертах, жизнь и приключения этого помещика, заводчика, редактора, станового и кругосветного путешественника.
Интересна была первая фраза, которою приветствовал меня Бестужев, мой старый приятель.
– Ты? На Сахалине?
– воскликнул я.
– А где ж ты думал меня встретить?
– расхохотался Бестужев.
– Хорошо еще, что хоть чиновником.
При всех своих недостатках, он был человеком правдивым и как-то в беседе сказал мне:
– Здесь нужны лучшие люди, а кого сюда присылают?! Кто там, в России, ни к чему не пригоден! Да вот хоть меня возьми. А я, честное слово, еще не из худших.