Сахалин
Шрифт:
Когда Туманова поймали, в его кармане нашли записку, в которой он пишет, что решил "покончить с собой".
На все вопросы Туманов отвечал только одно:
– Я не стрелял. Это подлец и мерзавец стрелял в господина секретаря, а не Туманов.
И просил только перевести его из Рыковского в Александровск. По переводе туда он начал вести себя еще страннее. Начал писать докладные записки, в которых просит для поправления здоровья отправить его... то в Спа, то в Биарриц.
Симулянт это или действительно душевнобольной, - когда я уезжал с Сахалина, еще не было выяснено: Туманов только что был отдан для испытания
Но несомненно, что в этом деле много странного, много загадочного.
Случай этот произвел сильное волнение среди господ служащих. Брат потерпевшего, доктор, говорил мне:
– Какая тут к дьяволу гуманность! Если его повесят, я готов задушить его собственными руками.
Но братья плохие судьи в делах, где замешаны их братья.
Остальные господа служащие разделились на два лагеря. Одни, - и я не скажу, чтобы это была лучшая часть сахалинских служащих, - кричат:
– Повесить!
– Повесить для примера! Каторга распущена! Нужно защищать безопасность...
– Но, ради Бога, - говорил я им, - безопасность чего вы, добрые люди, хотите защищать таким страшным путем? Безопасность ругани, издевательства над каторжанами и поселенцами? Да разве так надо обращаться с "возрождающимся" человеком? Ведь закон, правительство - хотят сделать Сахалин местом "возрождения" преступника.
Но в ответ раздавалось:
– Вздор! Все это - одна "гуманность"!
Самое ненавистное на Сахалине слово!
– Повесить - и все.
Другая часть служащих, - и никто не скажет, чтобы это была худшая часть, - полагает, что:
– Нужно нам самим многое изменить в наших отношениях к каторге.
Не следует забывать, что даже в этой несчастной, забитой, придавленной среде всегда найдутся люди, которые остатки своей чести поставят выше жалких остатков своей горькой, презренной жизни.
Как бы то ни было, но факт, что описанные мною два случая покушений были единственными за те четыре года, когда смертная казнь на Сахалине не применялась, и нравы, сравнительно с прежними, были все-таки мягче. Все убийства служащих, все беспрестанные покушения, вроде покушения зарезать господина Ливина или повесить господина Фельдмана, происходили в то время, когда нравы были куда круче и когда за убийство служащего смертная казнь полагалась обязательно.
Следовательно, не одним только страхом смертной казни можно установить добрые отношения каторжан к господам служащим. Веревка, как показал опыт, одна веревка слишком слаба, чтобы удержать безопасность господ служащих на должной высоте.
Что касается до убийства своего же брата, поселенца, с целью грабежа, то таких случаев на Сахалине, действительно, очень много.
– Ну, а в Петербурге, в Москве, во всем мире их мало?
– основательно замечал мне по этому поводу противник смертной казни, военный губернатор острова, господин Мерказин.
– А ведь это - остров, сплошь населенный убийцами.
То, что говорится на Сахалине, действительно, заставляет волосы подниматься дыбом, непонятно по своему ужасу для нас. Но не следует забывать, что Сахалин, - это место, где все "перевернуто вверх ногами". В этой среде несчастных, ищущих забвения, бутылка спирта
Следует с особой осторожностью относиться ко всем этим "убийствам с целью грабежа". Часто там, где предполагают грабеж, таится месть, многолетняя, глубокая, затаенная так, как умеет затаивать обиды только каторга.
У поселенца Потемкина, в селении Михайловском, Александровского округа, беглый Широколобов зарезал жену. И случай этот вызвал сочувствие к Широколобову всей каторги.
– И поделом. Не он - другой бы это сделал.
– За что же?
– Да вы не знаете, барин, что он за человек, этот Потемкин. Майданщик бывший, "отец", на нашей крови, как клоп, раздулся. Нашими слезами напился. Сколько народу из-за него навек погибло, скольких до "свадьбы" (смены имен) довел, сколько в бега от него пустилось и из малосрочных в вечные каторжники перешло, сколько народу из-за него перерезано!
Мне пришлось остановиться у одного богатого поселенца, дом которого положительно представлял собою вооруженную крепость. По стенам, над постелями, - везде револьверы.
– А на ночь мы вам, барин, на столике около револьвер положим, а свой-то вы под подушку суньте. Который будет ловчее достать.
Я удивился.
– Что так?
– Грабить меня собираются. Широколобов тут в округе балует. По ночам мне военный караул отряжают. В сараюшке тут непременно прячется. Пусть придут, пусть пограбят.
Но насмерть перепуганная, слезливая хозяйка не удержалась и поведала мне истинную причину ожидавшегося нападения:
– Убивца одного беглого хозяин-то мой в Александровске признал. За то и порешили всех перерезать. Не любят они хозяина-то: лют он с ними, что греха таить! Деньгу любит и берет. Ну, да ведь для того и на Сакалине живем, чтобы чем ни на есть себя вознаградить. Каторгу, поселение отбыли, - должны за это что нажить. Ведь у нас дети.
И так во многих случаях, где сначала подозревают только один грабеж. Много бывает случаев и убийств с целью только грабежа. Безработица, голод, полное неумение заняться тем делом, которым заставляют заниматься, очень часто непривычка к труду, нежелание трудиться, порча человека тюрьмой, страсть к картам, - вот что толкает сахалинца идти убивать и грабить. Среди всех этих причин страсть к картам и невозможность что-либо заработать - главнейшие. Нигде, конечно, нет столько "голодных убийств", как на Сахалине. Мне рассказывали двое каторжан, как они, окончив каторгу "по рассейскому преступлению" и выйдя на поселение, уже на Сахалине убили поселенца. Выпросили у кого-то на время "поработать" топор и пошли.
– Бить должен был Степка, потому он в те поры был посильнее.
"Степка" размахнулся топором.
– Ударил поселенца по голове, да с размаха-то и сам на него повалился.
– Почему же?
– Ослаб больно. Три дня перед тем ничего не ел. Он, поселенец-то, ежели бы захотел, сам бы нас всех как котят передушил. Убили - и сейчас это на куфню за хлебом. Ен тута лежит, а мы жрем. Смехота!..
Так их и "накрыли".
Но веревка, как устрашающее средство, обанкротилась и в деле предупреждения этих убийств.