Сахаров меня пытался отговорить (интервью)
Шрифт:
Анатолий ГЛАДИЛИН:
САХАРОВ МЕНЯ ПЫТАЛСЯ ОТГОВОРИТЬ
25 лет назад писатель Гладилин покинул родину
Имя прозаика Анатолия Гладилина получило широкую известность в первые "оттепельные" годы вместе с именами Василия Аксенова, Евгения Евтушенко, Булата Окуджавы, Беллы Ахмадулиной... Однако в середине 70-х имя это пропало со страниц советских журналов, а книги перестали выдавать в библиотеках: Гладилин уехал на Запад 25 лет назад. Сегодня писатель по-прежнему живет в Париже, но иногда наведывается в Москву, благо теперь в этом нет ничего необычного...
– В эти дни у вас, Анатолий Тихонович, своеобразный юбилей - четверть века жития в эмиграции.
–
– Уезжали с ореолом диссидента?
– Нет, уезжал как писатель, лишенный здесь возможности свободно писать и печататься. А возможность эту я потерял не по каким-то политическим мотивам - в моей прозе никогда ничего подобного не было. Раздражала сама манера письма, интонация. Тогдашний комсомольский вождь Павлов сделал на их съезде доклад, где сказал, что воспитанию молодежи в коммунистическом духе мешают происки американского империализма и писатель Гладилин, и в доказательство привел две цитаты из романа "История одной компании". После этого все было сразу закрыто...
Уезжал без скандала, но не без шума. Конечно, оперативно выгнали из Союза писателей после тщетных попыток как-то на меня повлиять. Влиять пробовали по-разному, даже Катаева подключили (почему-то решили, что Валентину Петровичу говорить со мной проще, чем кагэбэшному генералу Ильину).
– А друзья и знакомые не пытались отговаривать?
– Пробовали. Многие, в том числе и Андрей Дмитриевич Сахаров... Тогда я ему сказал, что, если бы был хоть один шанс, что здесь что-то изменится, я бы остался, но это государство - безумно крепкое и будет стоять еще двести лет... И Андрей Дмитриевич на это сказал: да, бороться с чумой невозможно, и задача интеллигенции - выжить в этих условиях, просто выжить физически - как генофонд для будущих поколений...
Но потом, в очередной четверг, когда к нему приезжали для общения домой, возле Курского вокзала, он сказал: "Толя, если вы твердо решили ехать, то поезжайте в Париж и, если вы друг Максимова, помогите ему по-другому делать журнал "Континент": он делает его очень резко, а вы человек мягкий, попробуйте хоть немного смягчить журнал..." Другой наказ был - попробовать примирить Максимова с Синявским.
– Вы ведь знали пол-Москвы?
– Очень многих. Потому что открытие для себя новых людей, общение вот что для нас в те годы было очень важным. Мой круг друзей в основном был из тех молодых тогда писателей, которые группировались вокруг ранней, катаевской "Юности": Аксенов, Окуджава, Евтушенко, Ахмадулина... Дружил с Робертом Рождественским - еще с литинститутских времен, когда вместе в волейбол играли. Близко дружили с актерами Таганки, "Современника": Высоцкий, Козаков, Табаков, Кваша.
– Что стало главной причиной отъезда?
– После письма в защиту Даниэля и Синявского я практически был лишен возможности печататься. Я был беспартийным, но ЦК тогда руководил всем на свете. И вызвал меня на ковер для разговора Альберт Андреич Беляев, позднее - о-очень большой демократ и главред "Советской культуры". Так вот он меня вызвал и сказал, что, поскольку каждая моя книга вызывает, мягко говоря, полемику, решено дать мне хороший совет: займитесь-ка вы переводами. Я на это ответил, что проблему, как мне жить, я решу как-нибудь без их вмешательства. Но согласился переводить какую-то бабу, классика башкирской литературы, при условии, что саму ее я никогда не увижу! Еще был какой-то казахский классик... Своими руками делать такую работу я не мог -
– В Париже вы от недостатка общения не страдали?
– О каком одиночестве речь - я ведь приехал с женой и дочерью, перед нами был ворох проблем, как перед всеми переселенцами: жилье, работа... Сначала я приехал в Вену. Меня там встретил незнакомый человек, который сразу подарил журнал "Континент", где был напечатан мой рассказ, и сразу в аэропорту вручил конверт с тысячей марок. Согласитесь, это был хороший жест, Владимир Максимов (тогда мы были друзьями) сделал это как нельзя более кстати. На другой день этот же человек, представитель большого шпрингеровского издательства "Ульфштайн", заключил со мной договор на 20 тысяч марок - тот издательский договор оказался самым крупным в моей жизни.
– Помните свое первое задание на радио "Свобода"?
– Оно было замечательным. Сказали мне: вот вы приехали в Париж, так и расскажите о первых своих впечатлениях. А потом расскажете о хороших своих знакомых в Москве...
Потом из этих рассказов получилась книга, она вышла в Америке на английском в издательстве "Ардис" (на русском пока не существует).
– Как вы адаптировались?
– Уже по пути туда, в самолете, как только пересекли границу, сказал себе: забудь, что ты был в Москве известным писателем. Здесь ты никто, и ты должен работать...
Большую роль сыграл Владимир Максимов. Потом, года через четыре, мы с ним рассорились и уже не разговаривали никогда. А поначалу, в Париже, Максимов, с которым мы дружили еще в Москве, очень здорово мне помогал. Максимов мне сразу позвонил в Вену из Парижа и сказал: главное - не делай глупостей, не езжай в Америку, а иди во французское посольство, там на тебя заготовлены все документы...
Через какое-то время стали создавать в Париже культурный отдел "Свободы", туда перевели Галича, еще одного эмигранта - Литвинова, а я стал третьим.
Саша Галич был гениален и прекрасен, но для рутинной работы не годился - приходил на полдня, делал свои собственные передачи, но читать чужие рукописи не умел и не хотел... Делал себе получасовую передачу раз в неделю, причем делал ее абсолютно начисто, как по писаному (в отличие от нас, за которыми радистам приходилось чистить все наши "бэ" и "мэ"), и после обеда его в редакции уже никто никогда не видел...
– И сколько лет в итоге вы проработали на радио?
– Двенадцать. После этого культурный отдел был закрыт, а спустя год и весь парижский отдел "Свободы" закрыли. Потом всю "Свободу" перевели в Прагу, но меня там уже не было...
– Ваша книга про "Свободу" - насколько она документальна?
– Реального в ее основе довольно много, но многое, конечно, придумано. Некоторые называют ее книгой про Виктора Некрасова, поскольку он занимает в ней довольно много места. Он никогда не был в штате "Свободы", но был постоянным и любимым автором, и я описал в книге всю его парижскую жизнь.
– Выполнили вы поручение Сахарова - смягчили "Континент", помирили Максимова с Синявским?
– К сожалению, не получилось: я очень быстро понял, что примирить их нельзя. К Андрею Донатовичу Максимов относился вполне терпимо, говорил, что если он захочет что-нибудь написать для "Континента", дорога ему всегда открыта. Но ведь была еще жена Синявского Мария Васильевна Розанова, а с ней Максимов примирился лишь незадолго перед смертью, когда их политические позиции нивелировались настолько, что они уже и в "Правде" печатались.