Сам о себе
Шрифт:
Так был окончен памятный и знаменательный для меня сезон 1921/22 года.
На этом взлете меня постигла катастрофа. Моя мать, только полгода тому назад выходившая меня от брюшного тифа, той весной также выходила от сыпного тифа приехавшую с Украины мою двоюродную сестру, поставила ее на ноги, а сама заразилась сыпняком и умерла.
Так страшно кончился для меня этот год, принесший мне поначалу столько радостей, вскруживший голову успехами и в конце концов наполнивший душу горем – смертью матери. Успокоение мне давало одно. Моя мать успела стать очевидицей моих успехов, была на премьерах «Грозы» и «Рогоносца» и ушла из жизни успокоенная за мою дальнейшую судьбу.
Прежние мои успехи, хотя
«Великодушный рогоносец» и конструкция Мейерхольда ей были непонятны, но фейерверочный успех и подбрасывание меня в воздух не могли не произвести на нее должного впечатления. Она уже не беспокоилась о сыне так, как она беспокоилась о своей уехавшей в чужеземные края дочери. Горе мое было велико, так как я был в то время как бы неотделим от матери. Горе усугублялось тем, что я не сумел ей отплатить хотя бы долей самопожертвования и ухода, которые она дала мне всего полгода тому назад, возвращая меня к жизни после брюшного тифа.
Но что таить: гребень волны моих театральных успехов был так высок, я был настолько вовлечен в стремительный жизненный поток, так жадно пил эту жизнь, что и горе быстро уступило место этому потоку, который нес меня, как вырвавшегося весной на волю щенка. Поток этот нес меня еще и при жизни матери. Я позволял ей или, вернее, не позволял на словах, а на деле все же допускал, чтобы она таскала на шестой этаж дрова и мешки мороженой картошки в голодные и холодные годы, в то время как я «занимался искусством». Ведь я мог на деле не допустить, чтобы она беззаветно растрачивала последние силы, которые так были нужны в борьбе с болезнью. И чем дальше шла моя жизнь, тем неспокойней становилась совесть при воспоминаниях о матери, о ее беззаветной любви и заботах.
Она сделала все, чтобы не потерять меня во время моей болезни, делала сама, своими слабыми руками, переворачивала меня в постели, изнемогая и подтачивая свои слабые силы, сидела бесконечными ночами над моей кроватью – и победила.
Так ли ответил ей я? Нет, не так. Жизнь звала меня на улицу, в «Эрмитаж», на пляж, в театр, и я не мог пожертвовать одним месяцем, чтобы беззаветно ходить за ней и сделать все для того, чтобы продлить ее родное дыхание.
Правда, я ухаживал за ней, бегал за докторами, достал ей сиделку. Но потом, после ее смерти, вспоминая мать и задавая себе вопрос: все ли я сделал для нее, все ли я делал так, как она делала для меня? – должен был ответить: нет, далеко не все...
В то время я даже не сознавал моей вины и только потом стал все больше и больше задумываться над жестоким эгоизмом юности.
Но что было и прошло, того уже не воротишь и не исправишь.
Похоронив мать, я изменил свои планы на лето и уехал из Москвы, где мне было тяжело оставаться. В то время выезжала на Кавказские Минеральные Воды труппа актеров под руководством некоего режиссера Годди.
На Минеральных Водах только начало организовываться советское руководство курортами. Мы ехали в одном из первых санитарных поездов, направлявшихся туда.
Компания у нас была молодая, веселая. Мое горе вместе со всеми московскими событиями, радостями и горестями все же довольно быстро отошло в сторону. Санитарный поезд вез нас на Кавказ, на юг. Весело бежали мы из жарких и душных вагонов к любой речке или пруду, попадавшимся на пути медленно следовавшего поезда. Порой, выскакивая из воды в одних трусах, прыгали уже на полном ходу поезда в наши вагоны и лезли на крыши загорать, не обращая внимания на паровозный дым и копоть.
Несмотря на то что нам было уже по двадцать – двадцать одному году, юны и
Лучшим местом после крыши считались у нас места на подножке вагона.
Вспоминаю, как азартно оспаривались у нас эти места и как мы дрались из-за них, выталкивая друг друга на ходу маневрирующего поезда.
Когда в Ростове-на-Дону поезд остановился на запасных путях около реки, мы, конечно, должны были тут же переплыть Дон туда и обратно и чуть ли не голыми искали свой поезд, который в это время ушел на другие пути.
В Ростове поезд стоял много часов, и мы под вечер отправились осматривать город. Едва мы прошли от наших вагонов через несколько железнодорожных насыпей, сокращая свой путь к городской окраине, как на одном из пустырей наткнулись на лежавшие на рогоже трупы людей с черными лицами.
Это были страшные жертвы голода в Поволжье в 1922 году, искавшие спасения в Ростове и на Кавказе и встречавшиеся нам потом на станциях по пути следования поезда.
Странно было видеть, как в пристанционных буфетах, где бойко торговали черешнями и абрикосами и куда высыпала из поездов впервые едущая после революции на курорты разряженная нэпманская публика, между палатками с фруктами лежали на рогожах черные полутрупы...
Наконец мы обосновались в Пятигорске, где заняли помещение ресторана на Провале. Ресторан этот помещался в очень живописном месте Пятигорска, за городом, у последней остановки маленького южного открытого трамвайчика, вблизи серного водопада. Ресторан был с плоской крышей-верандой. На этой плоской крыше, а также в закрытом зале ресторана шли репетиции. В подсобных помещениях расположились на житье актеры.
Зрители нами были, как мне теперь кажется, не особенно довольны. Зеленая молодежь с репертуаром «Проделки Скапена» и «Маленькая шоколадница» не могла удовлетворить довольно взыскательную курортную публику, тем более что вперемежку с нами ростовская оперетта играла богатый репертуар с крепким профессиональным мастерством. Оперетта и занимала первостепенное место, мы же играли, собственно, в свободные от оперетты дни. Это, по-видимому, влияло на бюджет нашей труппы. Денег нам совершенно не платили, зато мы были на полном курортном пансионе. А вот на карманные расходы денег не было. Мы «зайцем» ездили на трамвайчике, «зайцем» же проходили в парк, мы не могли даже выпить воды с сиропом, съесть мороженое или погрызть яблоко. По существу, мы должны были сидеть на Провале, репетировать и пользоваться пансионом, умываться в серном водопаде и раза два в неделю выезжать на спектакли за казенный счет. Казалось странным, что я не могу принять нарзанную ванну. Поездки на собственные средства днем в Кисловодск, до которого было час езды поездом, были для нас неосуществимой мечтой. На душе становилось скучно. Спектакли также не давали удовлетворения.
Начались различные эксцессы и с руководителями труппы и между нами самими. Тянуло к озорству. Так, Комарденков в редакции газеты прижал к стене Б. Ромашова, сотрудничавшего в этой газете и написавшего о нас не очень уважительную заметку. Я уже решил, что дело кончится скандалом, но редактор газеты довольно умиротворительно, не поднимая глаз от своего стола, говорил: «Ну что вы, товарищи, не надо, не надо...»
На крыше ресторана, где мы жили, я и Н. Я. Береснев дали блестящее «представление» на открытом воздухе. Повздорив на репетиции, мы так подрались, что готовы были сбросить друг друга с крыши в пропасть. В разорванных вдрызг рубашках мы наскакивали друг на друга, товарищи нас разнимали и усаживали, как арбитры на ринге, мы опять вскакивали и бросались друг на друга. На Провале остановились трамваи, и публика с любопытством следила за боксом на крыше-ринге.