Сама себе враг
Шрифт:
— Все это дело случая. Никто не знает, кому следующему падать с моста… — тут он обернулся к стоящей в тени декорации Лине, которая играла роль вдовы генерала, и усмехнулся: — Правда?
Этот трюк не был запланирован заранее. Но зрители не знали об этом, поэтому ничего и не поняли. А вот Лина даже под гримом заметно побледнела, глаза ее наполнились ужасом. Она открыла рот. Повисла напряженная пауза, которая закончилась прерывистыми всхлипами. Лисицына вылетела за кулисы и там разрыдалась, сорвав бурные аплодисменты.
— Я думаю, она его убьет, — шепнула Алена Вадиму.
Тот, восхищенно наблюдавший за игрой актеров
А в целом все завершилось благополучно. Ко второму акту Лину откачали, она успокоилась и вышла раскланиваться уже сияющей.
Пьянка, гордо именуемая банкетом, началась сразу же после того, как опустился занавес, и прямо на сцене, в неразобранных декорациях.
Кроме актеров, главного и второго режиссера, литературного редактора и прочих сотрудников театра, пришли еще какие-то друзья и коллеги-актеры, парочка случайно затесавшихся журналистов из близкого окружения, два по-деловому собранных человека в дорогих пиджаках, значимость которых ненавязчиво подчеркивали слегка торчащие из карманов сотовые телефоны (потом выяснилось, что это представители спонсоров спектакля «Гамлет» — той самой фирмы «Кожаный мир», по воле которой исполнители должны были бегать по сцене в замшевых штанах). Еще присутствовали четыре охранника этих спонсоров — внушительные верзилы, рядом с которыми любой качок выглядел бы ребенком. Впрочем, охранники участия в банкете не принимали, а стояли в стороне и пожирали глазами Лину Лисицыну. Ну, и в дополнение к компании пришли Алена и Вадим. Тетка Тая, как и грозилась, увела Горыныча сразу же после окончания спектакля. Он только успел дать указание Терещенко «ни с кого не спускать глаз». Впрочем, узрев охранников, Алена немного успокоилась по поводу своих нехороших предчувствий — ей показалось, что никто не посмеет совершить какое-нибудь злодейство, пока эти четверо будут на своих постах. А постов они, видимо, не собирались покидать, так как их хозяева сразу же пустились в загул, «хлопнув» по большому стакану водки и принявшись назойливо волочиться за молодыми актрисами. Через полчаса многие присутствующие уже догнали их по части алкогольного опьянения. Общество слегка поредело. Ушли режиссеры и работники бухгалтерии.
— Как ты думаешь, могу я позвать сюда Коржика? — шепнула Настена, улучив момент, когда Людомиров на минутку оставил ее в покое, перестав предлагать водку, которую, по его настоятельным просьбам, она непременно должна была попробовать, хотя бы из интереса.
— Пусть придет и уведет тебя отсюда, — ворчливо посоветовала ей Алена, отслеживая перемещения Ильи Ганина, который все собирался к ней подойти, даже кивнул пару раз, но у него никак не получалось. Его затягивали то в одну группку, то в другую, потом он вроде бы уже совсем направился в ее сторону, но на этот раз был перехвачен Линой Лисицыной, которая что-то зашептала ему на ухо. Он заметно посерьезнел.
— Давай попробуем отыскать гуру, — Вадим взял Алену за руку.
Отец Гиви нашелся сразу же, как только они отошли от эпицентра основного веселья. Оказавшись у правой стены сцены, они натолкнулись на группу людей, которые сидели кругом на полу, сложив ноги по-турецки, руки — по-монашески, и, закрыв глаза, что-то невнятно бормотали. Все они были в белом, вернее, белую куртку и джинсы имел только сам гуру, который сидел
— Вот тебе отец Гиви с последователями, — Алена указала на странное сборище.
Среди последователей отца Гиви она узнала Вениамина Федорова, который то и дело с сожалением оборачивался в сторону гудящей сцены, и Машу Клязьмину, видимо, окончательно впавшую в религиозный транс.
— Братья и сестры, попросим Великого отсрочить страшные беды! — неожиданно взревел гуру, воздев руки к потолку.
Вадим вздрогнул, инстинктивно сжав Аленин локоть.
— Будь мужчиной! — шепотом съязвила она.
— Не могу, — выдохнул он, — и когда ты перестанешь издеваться?! Что нам теперь делать?
Она пожала плечами и одарила его улыбкой:
— Молиться.
— Что?! — совершенно, как гуру, взревел следователь.
— Ты же любишь общаться в неформальной обстановке. Неформальнее, чем эта, вряд ли можно вообразить.
С этими словами она потянула его к кругу и, сев между Машей и Федоровым, усадила его рядом. Вениамин тут же заботливо протянул им по куску белой материи.
— Рад вам, пришедшие к свету! — душевно приветствовал он.
Алена сначала сложила по-монашески ладони ошалевшего Терещенко, который созерцал ее действия выпученными глазами, но не сопротивлялся, потом, сложив свои, с интересом уставилась на отца Гиви.
Тот снова воздел руки кверху с отчаянным воплем:
— Смилуйся над грешниками, Великий! Не ведают они, что творят, прости идущих к тебе!
— О чем это он? — спросила она Федорова.
— Молимся за упокой заблудших душ, — важно пояснил тот.
— Мне это не нравится. Как-то очень зловеще.
— Я бы тоже лучше пошел выпить, — тихонько пожаловался Вениамин, — но долг превыше всего.
— А ты совмести приятное с полезным!
Алена с Федоровым разом вздрогнули и уставились на неожиданно возникшего из темноты Ганина. Тот преспокойно уселся между ними на корточки и протянул пластиковые стаканчики.
— Наконец-то я до вас добрался, — он улыбнулся Алене и силой втиснул ей в руки стаканчик.
Вениамина уговаривать не пришлось. Он выхватил стакан у Ильи и залпом осушил.
— Хорошо, только мало! — посетовал актер.
— Лень, — крикнул Илья, — тащи поднос. Тут Федоров совсем в религию ушел. Нужно вытаскивать товарища из поповских пут.
— Просите, братья и сестры! — снова взревел гуру. — Просите за тех, кто предает нас по слабости. Просите Великого, чтобы снизошел до грешника!
В этот момент подоспел поднос со стаканами. Илья, как распорядитель несанкционированного пьянства, принялся одаривать всех молящихся водкой. Только двое остались равнодушны к его предложениям подкрепить религиозный пыл — отец Гиви (из убеждения) и Маша Клязьмина (потому что вообще ни на что не реагировала).
Облагодетельствовав всех стаканами, Илья снова присел рядом с Аленой.
— Ты просто обязана выпить!
— Я не хочу. Это же водка!
Он осветил ее своей знаменитой улыбкой, и в далеком свете сценического прожектора блеснули его потрясающие серые глаза.
— Ну, ради меня.
— Ильюша! Даже ради тебя. Я эту гадость на дух не переношу.
Он обхватил ее пальцы, сжимающие стакан, своими ладонями и, поднеся к губам, прошептал:
— А я разделю с тобой эту горечь, — и сделал большой глоток.