Сама себе враг
Шрифт:
— А ты не женат?
Тот отрицательно мотнул головой.
— И правильно. Не женись!
С этим он и унесся из квартиры.
Вадим недоуменно уставился на Алену:
— Все нас так уговаривают не жениться, что эта идея начинает казаться мне весьма привлекательной.
— Да?! — усмехнулась она, чувствуя, как неловкость создавшегося положения усугубляется ее застенчивым румянцем и потупленными глазками. — А мыть посуду ты умеешь?
Последнюю фразу она уже прошептала.
— А у тебя посудомоечная машина.
— А в кино водить обещаешь? — «Нужно как-то увести разговор от опасной темы. Уж чего-чего, но замуж! Хотя, может, это…»
Алена и не поняла, как Вадим оказался рядом. Да и какая разница! Он взял ее за руки и уткнулся носом в ее ладони. «Сейчас дрожь побежит,
22
Главный потер виски, грустно оглядел тяжелое бронзовое пресс-папье, выполненное в виде уменьшенного варианта распространенной некогда статуи вождя мирового пролетариата с вытянутой вперед рукой, потом перекинул усталый взгляд на следователя Терещенко и промычал:
— Голова от всей этой чехарды раскалывается. У меня репетиция через десять минут начинается, премьера — через полторы недели, а вы не только убийцу не нашли, но еще и вваливаетесь ко мне в кабинет — единственное место, где я могу побыть один и подумать. И не просто вваливаетесь, а пристаете с вопросами, — отчитывал он Вадима беззлобно и как-то вяло, совсем без эмоций.
— Вваливаемся, чтобы вы помогли нам разобраться в ситуации. Может быть, поняв, что происходит в вашем театре, мы наконец сподобимся поймать убийцу, — Вадим был воплощенная вежливость.
— Я сам не понимаю, что происходит в театре, — махнул рукой режиссер, — и никто никогда не поймет. А вы тем более. Это же театр!
— Знаете, — Терещенко хитро прищурился, — года два назад мне пришлось участвовать в расследовании дела о контрабанде наркотиков. Так мы с ребятами там разобрались по полной программе.
— В контрабанде наркотиков сейчас любой школьник разберется, — главный смерил его недоверчивым взглядом, словно сомневался в том, что следователь вообще когда-либо посещал школу.
— Так ведь я не сказал основного — контрабандисты эти были цирковыми жонглерами. И работали мы с ними в цирке. Такие изворотливые оказались — перевозили героин в булавах, ну, в таких штуковинах, которые в воздух по нескольку штук швыряют, — Вадим вполне профессионально изобразил руками манипуляции жонглера. — Так мы в этом цирке торчали два месяца. Столько всего навидались. И неразделенную любовь карлика к дрессировщице кошек, и многочисленные попытки устранения соперников путем подпиливания страховочного троса, и мошенничество фокусника, который обжуливал коллег в преферанс — те его потом чуть в клетку с тигром не засунули, хорошо я поблизости оказался — не позволил… — он мечтательно улыбнулся, видимо, предавшись воспоминаниям о своем героическом прошлом.
Алена нетерпеливо поерзала на стуле и вздохнула — вообще-то, главный не желал ее присутствия в своем кабинете во время разговора со следователем, да и в другое время скорее всего тоже не пожелал бы. Но Вадим настоял, сославшись на то, что она активно способствует расследованию убийств и что обсуждение не попадет на страницы журнала «Оберег», впрочем, как и вообще в печать. Главный согласился со скрипом, а поэтому до сего момента Алена сидела тихо как мышь, даже дышала через раз. Но прошло уже полчаса, а разговор так и не преодолел барьер режиссерского недоверия к следственному отделу.
— Ну, то цирк, — наконец изрек главный, — у нас нет ни карликов, ни тигров…
— У вас есть те же закулисные интриги, — Вадим решил дожать упрямого режиссера. — На этом этапе уже понятно, что убийца — из числа ваших подопечных. Но чтобы разобраться, зачем он убивает, мы должны общими усилиями вычислить мотивы его поступков. Например, что случилось, когда вы вместо Ганина и Клязьминой взяли на главные роли в «Гамлете» Журавлева и Лисицыну?
— Журавлев отлично сыграл бы, — в голосе главного отчетливо послышался металл. — Он был талантлив и целеустремлен. К тому же старше Ильи, пусть ненамного, но, как актер, он был более зрелым. Ганин тоже неплох. К тому же он свой… Разумеется, кое-кто начал роптать. Видите ли, вся штука в том, что я ставлю спектакль в своем театре, а поэтому из соображений, так
— То есть вы уже сознательно позволяете ему руководить собой? — Терещенко тоже улыбнулся.
— Во-первых, молодой человек, я никогда никому не позволю навязать мне то, что сам не хотел бы воплотить в жизнь. А во-вторых, главный режиссер театра — первый заложник. Это только в прессе представляют его, как Карабаса Барабаса, который манипулирует актерами, словно марионетками, — тут он бросил хмурый взгляд в сторону Алены. — Согласен, что в своей студии, в ГИТИСе, я действительно король маленького государства — я учу студентов, они меня беспрекословно слушаются. Но театр — это совсем другое дело. Тут работают люди с уже состоявшейся актерской судьбой и со всем набором тех прелестей, которые обычно сопутствуют развитому таланту: честолюбие, тщеславие, мнительность, амбициозность, снобизм, цинизм, да что там перечислять. Представьте себе королевство, где каждый подданный ставит под сомнение правильность действий короля. В театре я не король, здесь я «Титаник», лавирующий между айсбергами. Одно неосторожное движение — и, пожалуйста, получите, как говорится. Разумеется, я не стану приписывать себе всю вину за появление в нашем театре убийцы, но мое решение пригласить в постановку Журавлева сыграло здесь роковую роль. По крайней мере, мой недипломатический поступок расколол труппу, посеял смуту, а при такой обстановке, что в государстве, что в маленьком, отдельно взятом театре, всегда создается благодатная почва для тирана. Вот его-то мы и получили.
Алена, у которой к тому моменту уже голова раскалывалась от витавших по кабинету эпических сравнений с лайнерами и айсбергами, с королями и тиранами, дослушала пламенное выступление в полнейшей прострации. Она задолго до финала поняла, что ничего толкового главный не скажет, а поэтому потеряла к его излияниям всякий интерес.
— Хорошо! — Вадим хлопнул глазами, видимо, разгоняя сон. — Давайте по порядку…
«Будет ли мой поступок расценен как верх бестактности, если я встану и удалюсь? — с тоской подумала Алена. — А может, главный только вздохнет с облегчением? Но, с другой стороны, бросать Терещенко одного рядом с этим велеречивым гением — совершенно бесчеловечно!»
— Что вы можете сказать про Людомирова?
— Леша Людомиров? — главный почесал переносицу. — Вы и его подозреваете?
— Я никого не подозреваю, — Вадим пытался стать дипломатом, — я хочу знать об атмосфере в театре.
— Да нет теперь в театре никакой атмосферы, в смысле того, что вы подразумеваете под словом «атмосфера». Интриги и склоки сведены к нулю. По крайней мере, все те, что касались постановки «Гамлета». У нас было противостояние Ганина и Журавлева, а также Лисицыной и Клязьминой. С уходом Клязьминой рухнул последний бастион. Остался один Илья, но он мирный парень, он никогда ни с кем не враждует. Он признанный лидер, а интригуют только в том случае, когда лидерство не всем доказано. Теперь у нас тишь и благодать. Слава богу, что вам не удалось доказать вину Ганина и он снова в строю. Иначе я и не знаю, что делал бы в связи с предстоящей премьерой. А Людомиров? Людомиров — из молодых, да ранних. Очень талантливый мальчик. Я на него делаю большую ставку. Не пройдет и двух лет, как о нем заговорят. Он мой ученик. Вообще почти вся молодежь в театре — из двух моих последних выпусков ГИТИСа. Ну да сейчас не об этом.