Сама виновата
Шрифт:
Она пожала плечами и снова затянулась.
– Зачем вы себя убиваете раньше времени? Вы же девушка, будущая мать…
Полина с силой раздавила сигарету в пепельнице. Этого блеяния она вдоволь наслушалась в школе и от бабушек на лавочке и знала, что раз уж человек завелся читать тебе лекцию, то остановить его невозможно.
– Вот правильно, бросайте, пока не пристрастились, а то вдруг, не дай бог, тьфу-тьфу, как же мы без вас будем, звездочка вы наша. – Редактор, улыбаясь, забрал у нее пепельницу и быстро приоткрыл форточку, откуда сразу потянуло
Полина тоже растянула губы в улыбке.
– Что ж, вернемся к нашим баранам. Вы скоро на сессию едете, как я слышал?
Полина кивнула. Ее брали в Литературный институт на очное отделение, но она не видела большого смысла переезжать в другой город и мыкаться там в общежитии ради того, чтобы каждый день слушать людей, которые к своим пятидесяти годам не добились даже половины того успеха, который она имела в восемнадцать. Диплом нужен только ради корочек о высшем образовании, не больше, значит, надо приложить минимум усилий к тому, чтобы его получить.
Достаточно два раза в году появляться на сессии, и хотела бы она посмотреть на того камикадзе, который посмеет сказать, что она не знает его предмет.
– Надеюсь, у вас найдется в Москве свободное времечко для интервью «Литературной газете»?
– Безусловно.
– И еще я договорился в Останкине, они тоже хотят сделать программу о вас.
– Спасибо.
Григорий Андреевич взял у нее телефон маминой двоюродной сестры, у которой Полина жила во время сессий, чтобы журналисты могли с ней связаться.
Решив, что на этом аудиенция окончена, Полина поднялась с диванчика, но редактор мягко придержал ее за талию.
– Не спешите, моя звездочка. До конца года ваш творческий вечер надо провести, осилите?
– Где?
– На Кировском заводе.
– О боже, зачем? Там же пролетариат!
– Полина Александровна, ай-ай-ай! – редактор лукаво засмеялся и погрозил ей пальцем, как ребенку.
– Да я ничего не имею против рабочего класса, только, знаете ли, предпочитаю любить их с максимально большого расстояния. И у них со мной, уверена, та же самая ситуация.
– Ах, Полиночка…
– Пока меня не разливают по пол-литровым бутылкам, я даже не смею надеяться на всплеск интереса с их стороны.
– Ну что вы, дорогая, наш рабочий класс неуклонно повышает свой культурный уровень.
– Пока его хватает только на пошлые шуточки в пьяном виде.
– Насколько мне помнится, – засмеялся редактор, – этот казус случился во вполне интеллигентном коллективе.
Полина хотела сказать, что хамов везде хватает, но тут Григорий Андреевич поморщился, и она поняла, что пора соглашаться.
– Хорошо, ладно. Будем утешаться мыслью, что для работяг этот вечер окажется таким же наказанием, как и для меня.
– Кстати о работягах. Полиночка, тут у меня есть одна любопытная рукопись… Отличные стихи, просто прелесть, и автор с хорошей биографией. Рабочий, передовик производства… То, что надо. Сейчас, где же…
Редактор стал быстро перебирать бумаги на
– Специально ведь отложил к вашему приходу… А, вот. – Он протянул Полине несколько листков, схваченных большой канцелярской скрепкой. Буквы в машинописном тексте были выбиты неровно, неумело, а точки протыкали тонкую серую бумагу насквозь. Видно, руки тряслись у автора то ли с перепоя, то ли от общей беспросветности бытия.
– Думаю включить в сборник молодых авторов «Невские этюды».
Полина пожала плечами, мол, мне какая разница.
– А вас бы попросил представить начинающего поэта.
– Зачем?
– Сами посудите, не могу же я поставить в серьезный сборник никому не известного товарища без единой публикации! Только к молодежи пока, но среди их графомании он затеряется, что было бы обидно, а ваша рекомендация, Полина Александровна, дорогого стоит.
Она заставила себя скромно потупиться. Впрочем, действительно пора завести себе протеже. Все настоящие корифеи опекают молодых. Полина улыбнулась:
– Григорий Андреевич, вы же знаете, что я не могу вам отказать.
– Выберите, пожалуйста, два-три лучших, на ваш взгляд, стихотворения и на полстранички буквально напишите что-нибудь хорошее об авторе – какой он замечательный и талантливый, а краткую биографию мы сами наваяем. Ладненько?
Полина пролистнула коротенькую рукопись и на последней странице заметила данные автора, размашисто написанные карандашом. Адрес, телефон и имя: Мостовой Кирилл Вениаминович.
Она небрежно бросила бумаги в свою холщовую сумку-ягдташ и улыбнулась.
Что ж, посмотрим, совпадение это или судьба.
На обратном пути она заглянула в редакцию толстого журнала, где почти в каждом номере публиковали ее стихи.
Тетки усадили за стол возле окна и захлопотали насчет чая, как всполошенные курицы. Такое впечатление, что до ее прихода они изнывали от безделья и обрадовались не столько ей, сколько возможности хоть чем-то занять себя.
На широких подоконниках большой комнаты буйно росли цветы, настоящие джунгли. Вилось по оконной раме, блестя плотными изумрудными листьями, восковое дерево, и бледные лучи солнца застревали в густой листве лимонных деревьев. На другом окне плотно стояли горшки с традесканциями, на шкафу горел пурпурными цветами декабрист, а рабочие столы щетинились маленькими кактусами.
То ли кабинет, то ли оранжерея, так сразу и не поймешь. Присмотревшись повнимательнее, Полина заметила, что земля в горшках совсем сухая, листва поникла, и даже стойкие выносливые кактусы уже не так бодро топорщат свои иголки.
Цветами занималась Наталья Моисеевна, но теперь ее нет, а дополнительные заботы никому не нужны. Так, польют раз в недельку, но никто не станет удобрять, подкармливать, обрезать и пересаживать, и растения скоро захиреют и одно за другим отправятся на помойку, а комната станет обычным рабочим кабинетом, в котором ничто не напомнит о Наталье Моисеевне. Вот и хорошо.