Самец
Шрифт:
Через минуту голые ноги зашлепали по земле, и старуха показалась на пороге, тощая, как скелет.
Из-под рубашки из грубой шерсти выдавались ее костлявые члены. Она привыкла к его утренним посещениям.
– Ну, что у тебя?
– Да вот на заре надо бы тебе сходить в лес – этак через два часа. Да прихвати с собой тачку.
– Где это?
– У Круглого Дуба. Ты отвезешь хворост.
– Тяжело?
Он пожал плечами.
– Одна или две штуки. Там увидишь.
– Так. Я еще успею соснуть часок. А ты-то?
– Ну и я тоже посплю.
Он указал
– Покойной ночи, дружище! – крикнул он. В ответ он услышал движение под грудой листьев, рядом с собой.
– Вот тебе и раз, – сказал он, – это ты, Козочка?
Девочка поджала под себя ноги, повернулась на другой бок, не произнеся ни слова, и, в течение часа, когда он спал богатырским сном, бодрствовала, кусая себе ногти и глядя на него глазами дикой кошки.
Глазки 9
В условленное время старая Дюк спустила с постели свои ноги. Она надела юбку, накинула поверх рубашки кофту, обула свои голые ноги в большие башмаки, подбитые гвоздями, и пошла под навес взять тачку. Предрассветные лучи солнца сквозили между деревьями.
– Пора вставать! – крикнула она. Он не шелохнулся. Растянувшись на соломе, он испускал глубокое дыхание, и его грудь равномерно поднималась и опускалась. Она грубо толкнула его.
– Уф! – произнес он, вставая.
И увидел старуху в проходе дверей, в тусклой белизне зари. Он протер глаза, зевнул и потянулся.
– По-моему, мать моя, Козочку тоже следует прихватить.
Груда сухих листьев заколебалась, встряхнулась, и Малютка встала в один миг. В ее каштановых взъерошенных, как вереск, волосах застряли отдельные соломинки. До колен спускались лохмотья ее дырявой юбки, подвязанной на плоском и тощем животе. Ее плоская грудь напоминала грудь мальчика, и ее ноги были прямы и не носили следов икр. Она набросила на себя подобие кофты, состоявшей из лоскутков, перекинула через голову ремень и стала толкать перед собой тачку, уминая голыми ногами покрытую росой траву.
– Я, – сказал Ищи-Свищи, – пройду здесь. Мне так надобно. Мы встретимся у Круглого Дуба, как мы условились.
Сероватые испарения зари окутывали листву и ползли по лицу земли бледной морозной мглой. Скрывавшийся сумрак застрял в чаще леса в стволах деревьев. И вот свет расширил себе, словно ударом топора, проход между деревьями. Внезапно поднялся шум голосов из бледно-зеленого моря листвы, которая медленно заколебалась, с каждым мгновением усиливая свое качанье.
Ищи-Свищи пришел еще до восхода солнца на лужайку.
Сияние восходящего светила казалось как бы страшным трепетом влюбленного тела. Золотое озеро простиралось над лесом, медленно теряясь в голубых краях неба, а с запада тянулись белые клочья перистых облаков, как рябая песчаная отмель на море, и, казалось, плыли по воле ветра в возрастающем блеске утра.
Ищи-Свищи весело выругался. Он увидел на траве, подернутой жемчугом росы, неясные
На сжатой петлей голове выступали огромные глаза, наполовину выходившие из орбит. Из ноздрей текла пена; изо рта свисал побледневший язык, и вся мордочка животного застыла в судорожной гримасе предсмертного хрипа.
Ищи-Свищи взвалил его себе на плечи и, согнувшись, перескакивая от дерева к дереву, пустился в дальнейший путь. У Круглого Дуба его ждала старуха.
Это было очень широкое и самое высокое дерево на сече. Благодаря этому, дуб и получил такое название. Он рос среди кустарника.
– Живей, старая зайчиха, – крикнул парень, – уже солнце всходит!
Воздух озарило сиянье. Это был первый луч, пронзивший чащу леса. Быстрыми и ловкими движениями, ни одно из которых не пропадало даром, Ищи-Свищи помог старухе наломать хвороста, собрать его в груды и связать веревкой. Когда они навалили целую тачку, он перегнул козулю пополам и положил ее со сложенными лапками на первый слой хвороста, прикрыв ее остальным до верха. Козочка в это время ходила кругом и сторожила. Слышен был лишь непрерывный шелест сухих листьев под ее ногами.
– Смелей, смелей! – покрикивал парень. Он приподнял за ручки тачку и стал протискивать ее через кустарник до лужайки, где стоял небольшой дубок. Там он остановился и приказал старухе набрать веток и сучьев.
– А ты, Козочка, гляди в оба.
Он отправился в то место, куда спрятал кабаргу. Умирая, животное сохранило на своей мордочке, печать тихой грусти. Безумный ужас стоял в его широко открытых глазах. Кабарге было лишь двенадцать месяцев отроду, и оказалось вполне достаточно небольшого слоя хвороста, чтобы спрятать зверька. И парень, удовлетворенный своей работой, потирал руки, восклицая:
– Ловко, старая зайчиха! Теперь пора к Ромирону! Ты, небось, знаешь? булочника-то.
Он назвал улицу и сделал напутствие: не раскачивать в сторону тачку, ни с кем не разговаривать и, если ее спросят, ответить, что идет к Ромирону продавать хворост.
– Эк, какой, – возразила старуха, – думаешь, дам утереть себе нос! Не таковская!
Она выпрямилась всем своим телом и, сильно понапрягшись, приподняла тачку. Козочка пошла впереди и изо всех своих сил тащила за веревку, обмотанную вокруг ее тела.
Глава 10
Он отправил их вперед. Тачка тащилась по дороге, которая вела к шоссе. За одним поворотом показалось шоссе со своим неровным серым булыжником. Старуха сняла башмаки, чтобы удобнее было упираться ногами о камни, и подвигалась хорошим шагом, согнувшись под тяжестью тачки. Город от леса отстоял в двух часах ходьбы. Вначале шоссе шло вдоль кустарника, затем кустарник пропадал. Распаханные и возделанные поля простирались по обеим его сторонам. Чередуясь с полями, фермы и домики постепенно образовывали целые деревни; виднелись их красные крыши издали между деревьями, и за ними ряды домов, которые окаймляли дорогу, и другие домики, отодвинутые в глубину, казались окрашенными в бледно-розовый цвет, еле просвечивавший сквозь утренний дымок.