Самки
Шрифт:
– Да заткнись ты!.. – рыкнул Михаил, ему совсем не хотелось продолжения разборки.
– А что? – вдруг оживился темноволосый. – Может, в парк Горького махнем? Возьмем пивка…
– Лучше «Рояля», – также неожиданно отозвался бритый и вопросительно посмотрел на Михаила. – Две литровки за шестьдесят рубчиков возьмем, а? И «Инвайт» для разбавки.
Михаил кивнул.
– И «Херши»! – обрадовался Беседа.
На этот раз все посмотрели на него презрительно-снисходительно, но смолчали.
– А вас как зовут-то? – снизошел наконец Михаил.
– Алексей Николин, – первым протягивая
– А я – просто Эдик, – сообщил вихрастый.
Михаил тоже назвался.
– А я – Джон, – не преминул встрять в разговор Беседа.
– Да какой ты Джон? Ты ж – узбек Алибек.
– Я не узбек. Я – бурят! Из Улан-Удэ.
Через пятнадцать минут, обильно затарившись снедью в ларьке у метро «Парк Культуры», поглазев на пару бойких наперсточников и окружившую их толпу легковерных обывателей, они миновали мост, бодро прошагали по Крымскому Валу и остановились перед пропилеями сталинской эпохи.
– Щуко строил, – со знанием дела сообщил Эдик.
– Откуда знаешь? – с интересом посмотрел на него Михаил.
– Водили когда-то, – вздохнул тот, – рассказывали…
По тому, как печально прозвучали эти слова, Михаил заключил, что детские годы нового приятеля протекали совсем иначе, чем нынче, – может, с няней, гувернанткой, домашним учителем французского… Охота расспрашивать дальше как-то сама собой отпала.
Они прошли по центральной аллее, оставляя слева чертово колесо, фонтаны, эстрады и детские павильоны для игр. За Зеленым театром, где мелькали «люберы» в клетчатых штанах, свернули к Пушкинской набережной и устроились в тени развесистой липы.
– А ты чегой-то после армии такой богатый? Вроде у нас не по найму, – заметил Алексей, раскладывая на газете закуски, купленные Михаилом. Закусь и правда была нехилой: нарезка финского сервелата ядовито-красного цвета, тонкие ломтики датского плавленого сыра – каждый в своей целлофановой упаковке, две банки консервированных сосисок с незнакомым названием «hot-dogs». Освобожденный от семидесятилетнего заточения в подполье капитал уже штурмовал Москву, заполняя прилавки заморскими «прелестями».
– Повезло, – неопределенно хмыкнул Михаил.
Ему действительно «повезло».
Сначала он вылетел с первого курса факультета автомобильного транспорта Московского автодорожного института. Потом в течение года успешно «косил» от армии. Но по какой-то совершенно неведомой логике армейской бюрократической машины загремел в автороту отдельной бригады ПВО Ленинградского военного округа в двухстах километрах от порта Заполярье на Кольском полуострове. Обычно туда попадали житиели славного города на Неве и выходцы из среднеазиатских республик.
Но служба оказалась на редкость необременительной и не то чтобы веселой, но терпимой. Даже в первый год. «Деды» не особо наседали на Стерхова: здоровый, как лось, КМС по вольной борьбе, он спокойно принимал правила игры и даже признавал сложившуюся десятилетиями традицию, но до определенных пределов. Это вызывало законное уважение. А когда из категории «черпаков» сам перешел в «деды»,
Однажды зимним вечером, когда все медицинское начальство укатило на три дня на какую-то свою конференцию – не просвещаться, разумеется, а квасить по-цивильному, – военфельдшер Серега, оставленный за главного эскулапа, зазвал Михаила в санчасть угоститься, чем Бог послал. Они уютно устроились за операционным столом, радуясь теплу и возможности спокойно выпить-покалякать, не беспокоясь о последствиях. Снаружи гудела буря, часы показывали четыре часа дня, а на улице уже была почти непроглядная мгла.
– Дня на три затянется, – прикинул Серега, кивнув на окно.
– Да уж, не меньше…
Дверь распахнулась. На пороге стоял Мишкин командир – капитан Разинов.
– У Татьяны схватки вроде начались, – сообщил он фельдшеру. – А вертушку, сам видишь, не вызвать. Примешь роды?
– Да вы что? У нее ж положение плода нетипичное, сами знаете. Тут специалист нужен, кесарево… А я такого на себя взять не могу…
– И что делать?
Сергей молча пожал плечами. За окном завывала буря.
Разинов постоял несколько секунд, тупо глядя куда-то в пространство, круто развернулся и вышел. Парни переглянулись. Таню было искренне жаль. Совсем еще молоденькая девчонка, веселая, доброжелательная. Не в пример остальным офицерским женам, обращалась с солдатами как с нормальными людьми, всегда здоровалась, даже с незнакомыми, а знакомых по именам звала – Миша, Сережа…
– Что будет-то? – спросил Михаил приятеля.
– Честно – не знаю. Скорей всего, помрет…
Он подошел к шкафчику, извлек из него пузырь спирта, разлил по консервным банкам. Они выпили, не разбавляя, закурили. Говорить уже ни о чем не хотелось. Сергей начал методично перекладывать с места на место нехитрые мединструменты, зачем-то подмел пол. Остановился возле обшарпанной каталки.
– Да не могу я! – крикнул он. – Я ж на гражданке в прозекторской работал. Только и умею, что трупаков кромсать.
Он снова налил по тридцать грамм, но выпить они не успели. В фельдшерскую снова ввалился Разинов. На его ушанке поблескивал «шахтерский» фонарик.
– Лекарь, дай-ка мне чего-нибудь бодрящего… транквилизатор какой-нибудь долгого действия, что ли. Часа на три.
Серега поднял брови.
– Повезу Таню через залив, – пояснил капитан. – Нашел сани.
– Да ты оху… – не по чину вежливо рявкнул фельдшер. – Восемнадцать кэмэ, в бурю! И себя угробишь, и ее!
– А ты не угробишь? – безнадежно спросил Разинов.
Сергей опустил глаза.
– И горючего дай! – потребовал капитан. – Побольше, чтоб и внутрь хватило, и растереть, если что…
Неожиданно даже для себя Михаил поднялся:
– Я с вами пойду.
Разинов покачал головой.
– Я собой рисковать могу. И Танькой. И… – Он судорожно сглотнул. – А ты, Стерхов, – армейское имущество…
Михаил усмехнулся:
– Значит, будем считать – я в самоволке.
Не дожидаясь возражений, он быстро накинул тулуп, взял со стола ушанку и посмотрел на Сергея. Тот, ни слова не говоря, полез куда-то за шкаф и вытащил темную литровую бутылку – их собственный НЗ.