Самодержец пустыни
Шрифт:
Новое правительство уже издает первые указы, а он только получает известия о падении столицы. Перед ним встает роковой вопрос: что делать дальше? Часть офицеров, многие казаки и почти все мобилизованные в Урге колонисты и беженцы оставили там свои семьи, но на вопрос об их будущем Унгерн отвечает, что “настоящий воин не должен иметь никаких близких”, так как тревога за них уменьшает храбрость. Вторичный штурм Урги не входил в его расчеты, в то же время нужно было куда-то идти, чтобы “войско” не разложилось. Все надеялись, что теперь, лишившись поддержки Богдо-гэгена и монгольских князей, он поведет дивизию на восток, в Маньчжурию, но к середине июля у него созрел другой план.
Тогда же Унгерн узнал, что Казагранди, потерпев неудачу в первых боях, не выполнил приказ идти на соединение с главными силами, а решил отказаться от дальнейшей борьбы и уходить в Тибет. Об этом сообщил один из его офицеров, сотник Сухарев,
“Удивляет во всей истории то, – замечает Князев, – что безусловно храбрый и решительный в прошлом боец Казагранди позволил себя легко, без борьбы, арестовать, отлично сознавая, что вслед за арестом обязательно и быстро последует смерть. Но таково уж свойство настоящего большого террора, что он прежде всего парализует желание бороться за свою жизнь, а затем – даже и за честь” [183] .
“В каком месте сотник Сухарев нашел отряд Казагранди, точно не известно, – пишет Торновский. – Каким образом он сумел убить начальника отряда среди многих преданных ему офицеров и бойцов, тоже не известно, так как я в эмиграции не встречал людей из его отряда – свидетелей кровавой драмы, но не подлежит сомнению факт смерти доблестного полковника Казагранди” [184] .
183
Последняя фраза с ее выразительной характеристикой психологии жертв явно навеяна не жестокостями времен Гражданской войны, а “большим террором” в СССР конца 1930-х годов, когда Князев заканчивал свою книгу.
184
Арсений Несмелов писал о нем:
В кровавой круговертиТуманятся хребты.Эгин-Дабан бессмертен.Полковник, смертен ты.Сыграй нам, Бога ради,Трубы военной медь.Полковник Казагранди,Сумей же умереть!В хурэ свой клад зароешьИ потеряешь след.Жестокие героиЖестоких наших лет.Вся Азия – темница,Кровав ее ковыль,И жестью на ресницахСоленой Гоби пыль.Жена Казагранди жила в Харбине и уже после смерти мужа родила их единственного сына. В 1995 года у меня дома в Москве побывал внук Казагранди. Он приехал из Усть-Каменогорска в Казахстане, где отбывал ссылку его отец, и должен был навсегда улетать в Австралию – к сыновьям и внукам тех, кто воевал вместе с его дедом.
Лишь в 1940 году подробности раскрыл Алешин в своих мемуарах, изданных в Лондоне и через фронты Второй мировой войны не дошедших ни до Харбина, ни до Шанхая. Он рассказывает, что Унгерн отправил его с Селенги в группе сопровождавших Сухарева казаков. В районе Эгин-Дабана, догнав уходивший на юг отряд Казагранди, они ночью, на биваке, сняли часовых, завладели оружием отряда, проникли в палатку спящего командира, под дулами винтовок разбудили его и на коне вывезли в сопки. Там казаки насмерть забили Казагранди ташурами: “Тело посинело, затем покраснело, а затем из ран хлынула кровь” [185] .
185
Несмелов считал, что Казагранди был расстрелян, и просил себе у судьбы такой же романтической смерти:
Дожить бы до расстрелаСреди Эгин-горба,Чтоб ярой медью пелаРасстрельная труба.Жестокость расправы Алешин объясняет местью за расстрелянных весной двоих офицеров, братьев Филипповых, но версия сомнительна – все знали, что Филипповы убиты Безродным. Алешин ненавидел Казагранди и мог свалить
Последний поход
19 июля Унгерн отправил в Ургу кого-то из монголов с письмом Богдо-гэгену. “В настоящее время, – писал он хутухте, – узнав о положении дел вообще и, в особенности, о Джамболон-ване [186] , мне чрезвычайно стыдно не только перед Богдо-ханом, но перед последним монголом, и было бы лучше, если б поглотила меня земля.
О том, что нужно делать в будущем, ведают только особы высокого происхождения. Мне, простому смертному, не ведомо повеление Бога. Думая умом простого человека, полагаю, что занятие Урги русскими красными войсками весьма опасно для Богдо-хана, Маньчжушри и других праведных чиновников. Наконец они (красные. – Л.Ю.) всех ограбят и оставят нищими. Так они делают не только в России, но и в других многих государствах. А потому, по моему мнению, будет лучше, если Богдо-хан на время переедет в Улясутай”.
186
Подразумевается бегство Джамбалона и сдача Урги без боя.
Этот город, куда отступил отряд Казанцева, Унгерн хотел сделать своей новой базой. Он не мог знать, что через три дня после отсылки этого письма Улясутай будет захвачен цириками Хатон-Батора Максаржава, уже перешедшего на сторону красных.
“В настоящее время, – продолжал Унгерн, объясняя нежелание идти на Ургу, – для меня лучше вступить в пределы России и увеличить свои силы надежными войсками, которые не будут поддаваться обману красной партии. Увидев это, красные, боясь быть отрезанными, наверное, вернутся обратно (в Россию. – Л.Ю.). Правительство Сухэ-Батора и другие будут легко ликвидированы, если не будет помощи красных”.
Попутно вкратце разъяснялись “сущность и задачи” большевизма: “Эта партия является тайной еврейской партией, возникшей 3 000 лет назад для захвата власти во всех странах, и цели ее теперь осуществляются. Все еврейские государства тайно и явно пошли за ней, осталась только Япония. По заветам нашего Бога, Он должен услышать мучения и страдания народа и разбить голову этого ядовитого змея. Это должно случиться в 3-м месяце этой зимы” [187] .
Затем Унгерн счел нужным опровергнуть мнение о том, что он же и стал причиной нынешних бедствий: “Если распространяются злые слухи, что я, выгнав гаминов и сопротивляясь красным, вызвал вхождение их в Монголию, то это не правда, потому что вне зависимости от этого красные для распространения своих законов должны были войти в религиозную и богатую Монголию”.
187
Что имеется в виду, не понятно – то ли срок, указанный в пророчестве Даниила, то ли какое-то предсказание оракулов. Не исключено, что последнее сознательно было дано таким образом, чтобы совпало с первым.
Напоследок он возвратился к тому, с чего начал: “Еще раз повторяю мое личное мнение, что было бы лучше Богдо-хану с надежными людьми передвинуться на запад. Дальнейшее многословие считаю излишним”.
Унгерн тешил себя надеждой, что Богдо-гэген в плену у китайцев и он же в руках большевиков – это почти одно и то же, можно с его помощью вернуть себе симпатии монголов. План был абсолютно нереальный, но сама идея начать войну на советской территории, чтобы оттянуть силы красных из Монголии, лишний раз показывает, какое значение имела она для Унгерна: поход на Россию рассматривался им как средство сохранить за собой центральноазиатский плацдарм.
На новый поход Унгерн решился после того, как вслед за дурными новостями из Урги в лагерь на Селенге с полуторамесячным опозданием пришли и обнадеживающие – о событиях в Приморье. Правда, первые достоверны, а вторые искажены до полной неузнаваемости: сообщения о перевороте, 26 мая при поддержке Токио совершенном во Владивостоке братьями Меркуловыми, преображаются в благую весть о том, будто японцы вновь, как в 1918 году, начали наступление от Тихого океана на запад. Отрезанный от всего мира, ничего не знавший даже о событиях в Ушсутае, Унгерн счел, что наконец-то исполнились обещания, данные ему Семеновым.