Самодурка
Шрифт:
Она сознательно длила это свое дремотное покачивание у границы сонных врат - возвращаться в жизнь не хотелось... И скорее почуяла, чем заметила как громадная декорация, являющая собою фрагмент храмовой стены, только что вынесенная сюда со сцены, начала еле заметно крениться...
Словно завороженная, Надя продолжала стоять на месте и глядела как колоссальная конструкция из металла и фанеры плавно, точно в замедленной съемке, обрушивается на нее.
Она бы так и осталась стоять, если бы не рывок чьих-то рук, сдернувших с места. Не удержавшись, Надя упала. И в тот же миг с чудовищным грохотом
Над нею стоял человек из ужаса первоянварской ночи. Человек в черном пальто... Только на сей раз оно было расстегнуто.
Он стоял, засунув руки в карманы. Молчал. И глядел на нее.
Шум, голоса - все сбежались, сгрудились... Аханья, клики. Вот её поднимают с пола, ведут...
Боль в лодыжке - кажется, растянула. Только теперь испугалась, когда все было кончено. Затравленно озираясь по сторонам, она искала его.
Но человек в черном пальто исчез. Бледный, испуганный, вел её за руку Петер Харер.
5
– Петер, не могу больше... пощади!
Но он не хотел, да и не мог пощадить, не мог остановиться - он плавился в жару их слившихся тел, он вдыхал жар огня - жар поразившего своей болезненной остротой желания, он вдруг понял, что в любви до сих пор только тлел угольком, а теперь своевольный московский буран, чудом ворвавшийся в его плоть, распалил уголек и полыхнул из него жадный неутолимый огонь!
Крик его страсти наверное всполошил соседей - было около двенадцати, когда округлый, женственный, познавший искус модерна корабль гостиницы "Метрополь" вплывал в синеву Рождественской ночи. Москва задернула окна морозными занавесками, расшитыми вязью ледовых узоров, и приникла к стеклу воспаленной кожей - она так устала от суетности своих жителей, от которой болела и чахла душа...
И ночь распростерла над городом покров Рождества, чтобы дрогнуло время, соприкоснувшшись с иным - сокровенным, чтобы Москва не угасла в безвременье, позабыв про ту единственную реальность, которая вселяет надежду...
– Меinе liebe! Меine liebe M(dchen!* - шептал Петер, приникая к её влажной горячей коже.
– Я очень долго тебя искать!
___________________
* Моя любимая! Моя любимая девочка! ( нем. )
Но она отстранялась, она сжималась в комок под его поцелуями, провалившись в тугую резиновую усталость.
– Сейчас, подожди, - Надя поднялась и скрылась за дверью ванной.
Кожа под струей холодной воды сразу покрылась пупырышками - сейчас ей хотелось бы её сбросить, растворить телесный футляр, с таким назойливым постоянством заставлявший мириться с собой... Тело ломило, и даже после омовения оно показалось ей выпотрошенной пустой оболочкой.
Этот немец - фанатик, распротетый в экстазе любовного ритуала, словно бы выпил тот легкий веселый трепет, который всегда наполнял Надину душу, не позволяя впадать в уныние и пасовать ни при каких обстоятельствах... И она - на полупальцах, прозрачной тенью - скользнула в номер, закуталась в халат хозяина, пристроилась в кресле, поджав ноги, и встретила напряженный горящий взгляд Петера. В нем было столько желания, что Надя даже слегка отшатнулась и как утопающий за соломинку
И лился над столиком белесый играющий дым сигарет, и наслаждались свободой смеющиеся пузырьки шампанского, и качался мир под босою ступней Надежды - она плыла в мареве Рождественской ночи, плыла без руля и ветрил...
– Мы уехать... Подожди мало - я тебя увезу.
– Я должна вернуть своего кота!
– эта фраза весь вечер почему-то стучала в висках как заклинание.
– Надя, будем здесь. Дома не... идти дом нет! Не надо! Хорошо?
– Петер, я...
– она взглянула на часы - было уже четверть первого. Проводи меня до церкви. Пожалуйста! Это совсем недалеко...
Он посмотрел на часы и молча оделся. И Надя оделась тоже. Они вышли из "Метрополя" и поднялись по тихой онемевшей Тверской к Почтамту, свернули к "Макдональдсу", спустились чуть ниже по Газетному переулку и оказались возле церкви Успения Божьей Матери.
Петер не мог не заметить её все возрастающее волнение и, тревожно заглядываяя в глаза, повторял:
– Что с тобой, Надя? Ты плохо? Надя, скажи!
Но она неё отвечала - замкнулась, деланно улыбалась и хотела лишь одного: остаться одной и войти в храм. Она должна была преодолеть ту внутреннюю преграду, что явлена была ей во сне...
– Пожалуйста, подожди меня здесь, - быстро шепнула Петеру и взошла на паперть.
Прихожане стояли плотной стеной - не пройти. Не толкать же молящихся! Надя услышала низкий густой бас, доносящийся из глубины:
– ... но не вем, Госпоже Пречистая, откуду яже ненавижду, та и люблю, а благая преступаю. Не попущай, Пречистая, воли моей свершаться, не угодна бо есть, но да будет воля Сына Твоего и Бога моего: да мя спасет, и вразумит, и подаст благодать Святого Духа, да бых аз отсесле...
– Что ты, милая?
– послышался шелестящий шепот.
Тихая восковой бледности бабушка в белом сатиновом платочке притронулась к Надиной руке.
– Иль умер кто у тебя?
Надя и не заметила, как при первых словах долетевшей молитвы слезы полились по щекам, все в ней как бы перевернулось и мир со всей своей болью отхлынул далеко-далеко, будто канул в небытии...
– Лапушка, не надо так-то! Вижу, неладное у тебя. Пойдем...
Старушка стала потихоньку протискиваться вперед и так это у неё получалось, будто шла, движимая не напором физического усилия, а какой-то иной нематериальною силой. Бесплотной тенью проскальзывала она между молящимися, а те как-то послушно и податливо расступались. Надя продвигалась за ней. Скоро они оказались в самых первых рядах прямо напротив царских врат.
– Помолись Чудотворной, - нежданная покровительница указала на икону Божьей матери слева у алтаря.
– Все сердце раскрой, все как есть...
И словно бы позабыв про Надю, бестелесная как засушенный лепесток, стала самозабвенно молиться. Она крестилась и кланялась, и Надя крестилась и кланялась тоже.
"Не попущай, Пречистая, воле моей свершаться, не угодна бо есть", - с током крови пульсировали в висках запавшие в сердце слова молитвы. Надя глядела на образ - Богородица всматривалась в нее, и свет, исходящий от её Лика, словно живой водой омывал душу.