Самоубийство
Шрифт:
В передней ресторана он с минуту поправлял перед зеркалом шелковый галстух, который впрочем и до того был в полном порядке. Люда смотрела на него с насмешливой улыбкой.
Он потребовал, чтобы им дали отдельный кабинет.
— Помилуйте, Джамбул, зачем нам отдельный кабинет? Это совершенно ненужно!
— Совершенно необходимо. В общей зале могут быть шпионы, — ответил он шопотом, наклонившись над ней и глядя на нее блестящими глазами. — Вас тотчас узнают, схватят и повесят, а я не хочу, чтобы вас вешали, у вас такая удивительная шейка. Просто как у Дианы! Кажется, это у Дианы была знаменитая шея?
— Это вас надо
— Для начала мы с вами выпьем водочки. Очень холодно, правда?
— Совсем не холодно, еще и не зима, — ответила она, стараясь говорить сухо. — Вы надели шубу, верно чтобы щегольнуть бобровым воротником.
— Я южанин, мне в Петербурге и в ноябре холодно… Вы любите шашлык?
— Нет. Не люблю лука.
— Тогда не буду есть и я.
Обед он заказал так, точно всю жизнь обедал в дорогих ресторанах. «Еще подучится и станет не хуже, чем Алексей Алексеевич», — подумала Люда, вспоминая о Тонышеве уже без неприятного чувства. «Ну, и пусть женится на Нине, мне-то какое дело!»
— Какое шампанское вы больше любите?
— Всё равно. Клико… Не слишком ли много вы пьете? — спросила она, когда лакей отошел.
— Это не ваше дело.
— Вы грубиян… Но симпатичный грубиян.
— И, пожалуйста, не говорите хоть за обедом об Эрфуртской программе.
— Да я никогда о ней не говорю, что вы выдумываете! А об Ильиче говорить можно?
— Я видел его в Женеве и раз у него обедал. Надежда Константиновна была со мной очень любезна. Даже пива дала. Она милая женщина и неглупая. Именно такая жена и нужна Ленину, хотя она несколько злоупотребляет несомненным правом каждой женщины быть некрасивой.
— И даже очень злоупотребляет. Но меня Крупская не интересует. Расскажите об Ильиче подробнее. Вы имели с ним тот разговор?
— Нет, еще не имел.
— Ось лыхо! Да что же вы, наконец, хотели ему сказать?
— В двух словах не объяснишь. Впрочем, песню помните? — спросил он и вполголоса пропел с тотчас усилившимся кавказским акцентом:
«Нам не так бы, др-рузья,Пр-равадить н-наши дни!Вместо д-дела у н-насР-разга-воры адни!»— Это у Ильича-то «р-разгаворы адни»!.. Хорошо, что-же он там делал?
— Пописывал, пописывал. Я был у него и в «Сосиете де лектюр», где он целый день работает. Есть же такие чудаки, которые целый день работают в библиотеках. Я отроду в них не был! В первый раз и побывал, когда за ним зашел. Он должен был меня познакомить за городом с Гапоном.
— Не может быть!
— Разве вы не слышали, что Владимир Ильич связался с этим господином? Гапон вошел в большую моду на западе. «Ле поп руж» загребает деньги от поклонников и от газет. Верно, Ленин у него попользовался для партии. Они затеяли какое-то дело со шхуной «Графтон», которая должна была доставить оружие, кажется, в Кронштадт. Разумеется, села на мель. Дело в принципе глупым не было, во всяком случае получше, чем журнальчики. Но не вышло. Ох, эти теоретики! Я зашел в библиотеку, вижу, он ходит по комнате и что-то про себя бормочет, видно, обдумывал гениальную статью. Библиотекарь смотрел на него, как на сумасшедшего. А Гапон приехал на наше свидание верхом! Он в Женеве учился стрелять из револьвера
Джамбул расхохотался.
— Что же за человек Гапон?
— Разумеется, прохвост.
— Почему вы так думаете?
— Как почему? Во-первых, вокруг Владимира Ильича почти все прохвосты, он их обожает. А во-вторых, если священник связался с Лениным, то он прохвост уже наверное.
— Да вы сами, Джамбул, чуть ли не верующий!
— Но не мулла. Когда стану муллой, брошу революцию. Аллах революции не любит. Однако повторяю, я нынче не желаю говорить о политике.
— А о чем же вы хотите говорить?
— О любви.
— О-о! С песенками и стишками, Полиоркет?
— Нет, без стишков. Впрочем, отчего же без них или без поэтической прозы? Вы читали «Викторию»?
— Я аб-бажаю Кнута Гамсуна! Вы тоже?
— Да. Я пробовал перевести на наш язык «Лабиринт любви», он ведь, кажется, теперь во всех антологиях мира. Не перевел, но по-русски главное помню чуть не наизусть. А вы помните? Хотите, прочту?
«Это, кажется, длинно», — подумала Люда. Ей, после вина, хотелось, чтобы он ничего чужого не говорил, чтобы он был лесным дикарем как Алан, а она как иомфру Эдварда. Но Джамбул любил декламировать:
— «Да, что такое любовь?» — говорил он, глядя на Люду блестящими глазами.. — «Ветерок, шелестящий в розах. Нет, золотая искра в крови. Любовь это музыка ада, от нее танцуют и сердца стариков. Она может поднять человека и может заклеймить его позором. Она непостоянна, она и вечна, может пылать неугасимо до самого смертного часа. Любовь это летняя ночь с звездным небом, с благоухающей землей. Но отчего же из-за нее юноша идет крадучись и одиноко страдает старик? Она превращает сердце в запущенный сад, где растут ядовитые грибы. Не из-за нее ли монах пробирается ночью, заглядывая в окна спален? Не из-за нее ли сходят с ума монахини, и король, валяясь на земле, шепчет бесстыдные слова? Вот что такое любовь. О, нет, она совершенно иное. Была на земле весенняя ночь, и юноша встретил два глаза. Два глаза!» — читал Джамбул, придвигая к ее лицу свое.
— Да, удивительно! — прошептала Люда.
— «Точно два света встретились в его сердце, солнце сверкнуло навстречу звезде. Любовь — первое произнесенное Богом слово, первая осенившая Его мысль. Он произнес „Да будет свет!“ — и явилась любовь. И всё, что сотворил Он, было так прекрасно, и ничего не пожелал Он переделать. И стала любовь владычицей мира. Но все пути ее покрыты цветами и кровью. Цветами и кровью.
— Удивительно!
Он выпил еще бокал шампанского и тем же волнующим голосом, почти не изменив декламационной интонации, заговорил о своей любви к ней. Его лицо еще побледнело. Люда слушала его с упоением. «Что ему ответить?.. Да, у человека только одна жизнь… Я ведь и не жила!.. Я слишком много пью»…
Еще слабо попыталась обратить всё в шутку:
— Уточним, как на партийном съезде. Вы следовательно предлагаете мне «вечные нерушимые узы»? Проще говоря, предлагаете мне уйти к вам от Рейхеля?
— Не предлагаю, а молю вас об этом! Вы никогда его не любили!
— Откуда вам сие известно? — «О вечных нерушимых узах» промолчал, — подумала она.
— Бросьте шутить! — сказал он с угрозой в голосе.
— Да это вы вечно шутите…
— Бросьте шутить, говорю вам! Вы не можете любить такого человека, как он! И я им не интересуюсь!