Самозванец
Шрифт:
Ведь он теперь — «Наияснейший и непобедимый Самодержец, великий государь Дмитрий Иванович, божиею милостью Цесарь и Великий Князь всея Руси, и всех Татарских царств и иных многих Государств, Московской Монархии подлеглых, Государь, Царь и Обладатель!»
Таков его титул.
Не обладатель чего-то определенного, ограниченного, а вообще Обладатель, с заглавной буквы!
Он признан народом своей страны.
Из разных стран отдаленных, от святынь христианских ему пишут, сообщают о ликовании народов.
Даже Палестина, по уверению патриарха Иерусалимского, ликует, предвидя будущего своего избавителя, и три лампады круглосуточно горят
В вечно враждебной Речи Посполитой, в Кракове, сложена в его честь ода.
О Феб и дщери великого Юпитера! Ежели вы когда-либо занимались песнопениями, То воспойте ныне царя Димитрия, Московского самодержца. Воспоем все торжественную песнь Всевышнему! Дмитрий сильною дланью снова объял похищенные у него страны севера! О, племя славян, знаменитое в мире, Ликуй и радуйся твоему союзу! Слава твоя достигнет конца земли и коснется неба!Итак, он признан народом, христианством, врагами и даже… матерью.
Хочется сказать, собственной матерью. Но тут снова загадка, на которую нет ответа. Если, конечно, не исходить из предположения, что все участники «московской трагедии» законченные негодяи.
Но они не негодяи. Они просто люди.
…Великий мечник, только что получивший этот новый на Руси титул, юный князь Михаил Скопин-Шуйский, впоследствии герой освободительной войны, не угодивший своим властолюбивым и завистливым дядьям и заплативший за это жизнью, а пока полный сил, как и Дмитрий, и Басманов, вместе с которыми недолго вершил историю, скачет за пятьсот верст в Выксинскую пустынь, где заключена Годуновым инокиня Марфа, бывшая царица Мария Нагая, седьмая жена Ивана Грозного, мать его младшего сына.
Эта женщина, которой, по всей видимости, немногим более сорока, тринадцать лет провела в монашестве, в полу- или полном заточении, однако не смирилась. Вспомним, как вела себя Марфа на свидании с Борисом, ничем не разрешив его сомнений. Двигала ли ею исключительно ненависть к Годунову, или в самом деле допускала она возможность чудесного спасения ребенка? Так или иначе, именно она была ближе всех к правде. Никто не мог знать больше, чем мать! Однако именно правдой Марфа сейчас и не смела руководствоваться. Вновь стать царицей или скончать дни в пустыни и, очевидно, очень скоро — кто же позволит зажиться такой обличительнице! — так поставлен вопрос.
Ответ в общем-то предопределен.
Восемнадцатое июля.
Село Тайнинское под Москвой.
Богатый по-царски шатер у дороги.
В нем происходит первое свидание вдовы Грозного с названным сыном.
Наедине.
Что говорилось между ними, не знает никто. Но что было потом, видели все собравшиеся — двор и народ. Их для этого и собрали, чтобы они видели. Своими глазами.
Сын и мать, назовем их так условно, вышли из шатра, нежно обнимая друг друга, в слезах радости. Дмитрий почтительно подсаживает мать в царскую карету, а сам с непокрытой головой несколько верст идет рядом. Пешком. Наконец вскакивает на коня и мчится вперед, в Кремль, чтобы там с высшими почестями встретить монахиню-государыню…
Народ вытирал слезы умиления…
Что же все-таки произошло в шатре?
Великий обман? Низменная сделка?
Очень похоже…
А если к обману и расчету примешался самообман? Что, если он все-таки верит в тайное спасение! Но она-то, она! Марфа-то знает! Однако чего не привидится длинными монастырскими ночами… Десятки лет ждали в наше время матери, отвергая очевидность, сыновей с войны. Почему же монахине Марфе не уверовать в чудо господне?
Как недолго оно продолжалось!.. Но и стоя у трупа Дмитрия, не даст она ответа, не откроет свою тайну, кого хоронит — сына или сообщника.
— Твой ли это сын?
— Теперь он уже не мой…
Душа человеческая — вот самая большая тайна и жизни, и истории…
Итак, все возможные доказательства «истинности» собраны.
Можно и венчаться на царство.
Тридцатого июля новый патриарх, недавний рязанский епископ, раньше других признавший Дмитрия, грек Игнатий, веселый, с широкими взглядами, сразу полюбившийся новому царю, «с известными обрядами» утвердил на российском престоле человека, самого позвавшего себя взамен не принятой народом династии.
Но примут ли его?
Он думает, что уже приняли. Щедро отдает долги и прощает вины. Филарет Романов, естественно, в числе первых, удостоенных милости и возвышенных молодым государем. Недавний узник и страдалец возведен в сан ростовского митрополита (в мир, однако, путь бывшему Федору закрыт навсегда!), брату его Ивану пожаловано боярство. Сосланный в Галицкие пригороды прямо с эшафота, Василий Шуйский с братьями возвращен с полпути. Снята опала даже с Годуновых.
— Есть два способа царствовать, — говорит Дмитрий, — милосердием и щедростью или суровостью и казнями, я избрал первый способ, я дал богу обет не проливать крови подданных и исполню его!
Вскоре окажется, что бог обета не принял.
А пока начинаются царственные будни.
Состоят они из трудов и развлечений, забот и забав. Отдыхом в чистом виде, вроде традиционного русского послеобеденного сна, новый царь пренебрегал, хотя многим это не нравилось. Вообще все, что он делал, одним нравилось, другим не нравилось. Так, понятно, относятся к каждому, но он был царь, и его судили особо, присматривались. Пристальное внимание Дмитрия забавляло и только. Он не понимал сути своего положения, считал, что все трудное позади, верил гадалке, что пообещала ему тридцать четыре года безмятежного царствования.
Целых тридцать четыре года! Так много времени! И он откладывал то, с чем стоило поспешить, веселился больше, чем следовало, наконец, миловал больше, чем казнил. А ведь и суровость некоторые ревнители принимали за доказательство «истинности». Мягкость нравилась не всем. Слишком привыкли к грозному игу и грозному царю. Великодушие смущало.
Он не понимал, что шапка Мономаха надета на него Игнатием в сущности условно. А условий много, всех не выполнишь, и государственная мудрость в том, чтобы отобрать, какие выполнить, а какие пресечь. В отличие от Петра Дмитрий не понимал, что за власть нужно ежедневно бороться, если хочешь сохранить ее для дел благих, потому что именно добрые намерения наименее понятны и наиболее подозрительны, особенно в обществе, где и первые вельможи называли себя царскими холопами и рабами, а были жадными и завистливыми хищниками, всегда готовыми вытащить нож из-за пазухи. Проявления благородные не поднимали их дух, а лишь растравляли низменную природу, пораженную комплексом неполноценности.