Самозванец
Шрифт:
– Кинжал где-то здесь утром обронил.
– Кинжал? – переспросил он, не скрывая иронической улыбки. – Утром здесь бушевал такой жар, что близко было не подойти.
– Значит, обронил в другом месте, – не очень любезно ответил я, не собираясь оправдываться неизвестно перед кем.
Парень хмыкнул и пожал плечами:
– Хочется искать, ищи, мне-то что!
– Вот именно, – сказал я и продолжил ворошить золу, однако без прежнего рвения, ожидая, когда уйдет непрошеный свидетель. Но тот уходить не собирался, стоял на прежнем месте, с интересом наблюдая за моими действиями.
Пришлось
– Ничего нет, – сказал я и, отбросив палку, направился в сторону господской избы.
Глава 19
Всю ночь приказные и оставшиеся в живых соратники Требухина поминали шефа со товарищи. Теперь, за отсутствием разгуляй-избы, тризну проводили в господском доме, на временных столах, срочно сколоченных местными умельцами. Вино, медовуха и брага лились рекой, и вскоре, как мне стало казаться, гости начали забывать причину «банкета». Как только градус поднялся на должную высоту, явились дворовые девушки и, начав с поминальной, быстро перешли на плясовые песни. Даже солидный приказной, оказавшийся едва ли не первым человеком в уезде, не сдержав эмоций, пустился отплясывать камаринского.
Наталья Прохоровна появилась только один раз, поблагодарила гостей за уважение к покойному отцу и вернулась в свою девичью светелку. Подвыпившие гости шумели так, что мне не осталось ничего другого, как присоединиться к компании и участвовать в застолье. Несколько раз на глаза попадался любознательный красавец, он старался не высовываться и как только замечал, что я смотрю в его сторону, сразу же прятался за спины гостей.
Поминальное застолье, как водится, постепенно приобрело масштаб национальной пьянки, и приказные на халяву так назюзюкались, что вполне могли стать жертвой еще одного пожара. Однако на этот раз все обошлось, и к рассвету гости и местные поминальщики начали засыпать на тех местах, где их смог свалить Бахус.
Я пил умерено, стараясь придерживаться золотой середины: не очень выделяться в теплой компании, но и не потерять, как говорится, трезвый ум и твердую память. Когда окончательно рассвело, я вышел из господской избы. День обещал быть дождливым, похолодало, и низкие быстрые тучи едва не цепляли верхушки деревьев. В голове шумело от выпитого и бессонной ночи. Двор был пуст. Пока никто не мешал, я опять пошел к сгоревшей избе. За прошедшие день и ночь пожарище дотлело, и пепел почти остыл. Теперь можно было, не боясь обжечься, попытаться разобраться со своими сомнениями.
Палки, которой я давеча ковырялся в золе, там, куда я ее бросил, не оказалось. Сначала я не обратил на это внимания. Ее вполне могли утащить местные ребятишки. Я прошелся по двору, подобрал обломок жерди и вернулся на пожарище. Как уже говорилось, меня интересовало, не была ли подперта снаружи входная дверь, и где застала смерть бражников.
Разбираться с золой оказалось делом муторным. Нижние венцы избы до конца не сгорели, так что все время попадались куски обугленного дерева, которые нужно было убирать. Вскоре я добрался до первых обгоревших костей, Зачем мне все это было нужно, объяснить сложно. Обвинять в поджоге и умышленном убийстве саму Наталью или кого-то из дворни я не собирался, да это и было бесполезно.
Когда я разгреб верхний слой золы, сразу же нашлись два почерневших черепа. Это могло говорить о том, что, по меньшей мере, два человека пытались выбраться из дома, но почему-то не сумели, Дальше – больше, жердь выворотила третий череп, На этом можно было поиски прекратить, для меня уже все было ясно.
Я выбрался с пожарища, отряхнул с себя прах и, сколько смог, сажу, после чего пошел к колодцу умываться, Именно там, недалеко от него, в кустах, мне и попалась на глаза главная улика преступления: обожженный бердыш со сгоревшей деревянный ручкой, То, что его забросили сюда совсем недавно, можно было понять по примятой траве, на которой он лежал, и моей вчерашней палке, валяющейся рядом.
Никого другого, кроме вчерашнего красавца, в попытке скрыть улики преступления я не заподозрил, осталось только выяснить, кто он такой и какое имеет отношение к погибшему Требухину.
Пока я умывался и очищал одежду, во дворе начали появляться люди, судя по одежде и поведению, холопы. Я подозвал какого-то парня со смышленым лицом и спросил о таинственном красавце. Он долго пытался понять, кем я интересуюсь, но так и не смекнул, о ком идет речь. Впрочем, возможно, это я не смог ему толком объяснить, кто мне нужен. Пришлось набраться терпения и ждать, когда встанут все гости.
Проболтавшись без дела с полчаса, я встретил своего рынду. Он уже оправился после своего ночного любовного подвига и, став настоящим мужчиной, смотрел на меня едва ли не свысока.
– Иди, готовь лошадей, мы скоро отсюда уезжаем, – сказал я.
– Это еще зачем? – не скрывая недовольства, спросил он.
– Нам здесь больше нечего делать.
Парнишка скорчил недовольную рожу и независимо повел плечом:
– Я хочу остаться! У меня здесь Аксинья!
Кажется, у меня на корабле назревал бунт. Начинающий половой гигант влюблялся во все, что носило юбку.
– Хочешь сгореть, как боярин? – спросил я. Ваня набычился и смотрел на меня исподлобья злыми упрямыми глазами.
– Я все равно останусь!
Спорить с ним, пока он находился в таком состоянии, было бессмысленно.
– Хорошо, оставайся. А мне пойди и оседлай донца.
Парнишка завилял глазами, потом повернулся так, чтобы не встретиться со мной взглядом, и неожиданно заявил:
– Боярышня не велела!
– Какая боярышня? – не сразу понял я. – Наталья?
– Наталья Прохоровна! – поправил он.
Это было уже круто, Такого поворота событий я не ожидал, Наталья начинала наглеть не по дням, а по часам. Вот тебе и феодализм в действии!
– Хорошо, я сам с ней поговорю, – сказал я и, не откладывая в долгий ящик, пошел выяснять отношения с бывшей возлюбленной.
В господской избе вповалку, кто на лавках, а кто и просто на полу, спали гости. Я прошел, переступая через тела, к лестнице, ведущей в терем боярышни. Навстречу мне метнулась какая-то женщина и залопотала, преграждая дорогу: