Самурай

Савеличев Михаил Валерьевич

Приближалась нефтедобывающая платформа, сердце кладбища кораблей, забытая тайна их вечного прикола, заброшенный памятник сгинувших миров, неподвижный и вечный нарост на больном море, которое прикладывало столько усилий, чтобы избавиться от злокачественной опухоли, постепенно пуская ко дну один за другим молчаливую свиту ржавого короля, но добилось лишь того, чтобы окончательно подточить одну из опор, и так когда-то очень давно поврежденную взрывом, отчего венчающая шапка нагромождений колоссальных механизмов со свисающими космами стальных тросов накренилась почти к самой воде, и ее острый угол голодное море полуобтесало, полупереварило, открыв пронизанные многочисленными этажами и ходами, похожими на крысиные норы,

внутренности, куда теперь и залетали пенные шапки самых высоких штормовых волн, но не более того.

Бессмысленная борьба вечности с экскрементами разума, противоборство природы самой с собой, собственной естественности с собственной же искалеченностью, напоминая попытки человека избавиться от сердечного электростимулятора, а одноногого калеки бегать словно здоровому и без костылей, противостояние мертвого и неживого вне времени, вне смысла, вне победы, чистая идея вражды и ненависти, проникающая даже сквозь толстое стекло бота тем сильнее, чем ближе он подходил к разорванным сосудам и пищеводам платформы, чтобы уцепиться за импровизированную пристань свисающего до моря вывороченного из ее днища стального куска.

Также ровно работая двигателями и практически беззвучно для пассажиров, десантный бот въехал на стальную эстакаду, замер перед высящимися до неба жилыми и рабочими этажами, плавно развернулся к ним боком, ощутимо просел, избавляясь от воздушной подушки, клацнул магнитными захватами, рычаги на киберштурмане перешли в беспокойное состояние, хаотично переключаясь, но затем двигатель окончательно остановился, бортовая сеть почему-то обесточилась, и планшет, единственное освещение в рубке, выключился, оставив людей довольствоваться тем убогим светом, что проникал сквозь блистер.

Вслед за светом внутрь просочились слабые звуки дождя и моря, слегка размочив воцарившуюся тишину и напомнив Максиму, что снаружи их ждет все то же штормовое безумие, вода со всех сторон, ледяной ветер и затхлые коридоры пустынной платформы, заваленные брошенным хламом, жаждущие принять их в свои объятия.

Вике громоздившийся механизм казался наполненным предоргастическим возбуждением, сладострастно ожидающим когда скопившаяся внутри бота сперма изольется, ударит во влагалище разрушенных комнат и заводов, ремонтных мастерских и буровых участков, вгоняя затекшие и ревматические члены в пароксизм восторга, заставляя корчиться в ржавом оргазме, сминая оставшиеся опоры, ловя кайф от ощущения безостановочного падения и погружения на дно избавления и равнодушия.

Они скатились с круглого борта бота, так как искать лестницу не было ни времени, ни особой надежды, что она вообще здесь имелось, собрав в было высохшую ткань плащей новую порцию воды, крупными каплями усеивающей теплую резину сдувшейся воздушной подушки, и начали карабкаться по крутому металлическому склону, хватаясь за подворачивающиеся под руки штыри, петли, цепи, веревки, остатки бурильных труб, намертво приваренных ржавчиной и солью к мятому языку платформы и позволяющие достаточно просто подниматься без всякого альпинистского снаряжения, которого у них и не было.

Впрочем, среди хлама попадались и коварные обманки — упавшие откуда-то сверху и совсем недавно обломки, не успевшие как следует укорениться на новом месте, точно моллюски-паразиты на теле гигантского кита, коварно ожидая момента, когда за них ухватится человеческая рука, отпустит прочие страховочные упоры, перенесет на скрипуче хихикающий осколок весь свой вес, и тогда в этот момент порвется слабая ржавая связь, сдвинется точка опоры, поедет вниз, визгливо царапая до тускло-синего основания однообразную темно-рыжую палитру, и будет большой удачей, если попавший в ловушку догадается растянуться брюхом на шершавой поверхности, а не покатится вниз кувырком, подхлестываемый ветром, дождем и гравитацией.

На людей наползала непонятно откуда взявшаяся

тень, особенно четко прорисовываясь вспышками молний, но отнюдь не исчезающая, когда наступало грозовое затишье, ломкой границей рассекая верхнюю треть импровизированного причала, где возникал резкий переход из размягченного светящимся морем полумрака, вобравшего крохотную толику гигаваттных электрических разрядов, в кромешную темноту разлившихся на белом листе бумаге чернил, скрывшим теперь хирургический разрез опустевшего человеческого гнезда. На этой границе они остановились, слегка задыхаясь и даже вроде согревшись после передвижения преимущественно на четвереньках, когда мир сужается до небольшого расстояния между испачканными и мокрыми кистями рук, которые ощупывают и проверяют на прочность стылые железки, выстреливающие при касании их весь скопленный за бог весть сколько времени заряд холода в эфемерную защиту перчаток, отчего суставы промерзают, пальцы отказываются двигаться, а стужа продолжает смыкать стылые когти на горле, с каждым метром все туже и туже, несмотря на горячую спину и стекающий по лицу пот вперемешку с таким же соленым дождем.

Ливень нарастал, пришлось натянуть капюшоны, чтобы избавиться от струящихся по лицу потоков, заползающих в глаза, проникающих под одежду мерзлыми ручьями, более похожими на спускающиеся по отрогам шеи и спины ледники, но наряду с этими мелкими неприятностями в едином шуме шлепающих по железу и поверхности моря крупных дождинок, похожих то на бурные аплодисменты зрителей с мокрыми ладонями, то на хлюпанье под напором хлябей небесных крупных листьев вечно зеленых джунглей, скрывалась, существовала потрясающая чистота, в которой не было и не должно было быть места мертвым осколкам цивилизации, что скрывались за плотной занавесью проливного дождя, и проявлялись лишь нечеткими негативами в грозовых вспышках. Угрюмым корабельным теням несомненно предстояло медленно истаять, раствориться, расплыться по поверхности моря темными пятнами и осесть на дно, освободив место вечному шторму и дождю.

Где-то на недосягаемом верху платформы прорвалась неведомая плотина и обычные дождевые ручьи, сбегающие к морю, опоясывая стоящий на их пути десантный бот высокой и кипящей каймой, начали стремительно наполняться, сливаться в единый водяной ковер, тотчас же выделивший светлыми вешками мельчайшие выступы причального языка, теперь действительно смахивающий на человеческий язык с торчащими из зеленоватой слюны многочисленными вкусовыми сосочками, но вода все прибывала, по ее поверхности расползались темные полосы смытой сверху ржавчины, уходили под воду, тонули спасительные опоры незадачливых альпинистов, и им пришлось вскочить со своих импровизированных кресел, наблюдая за тем, как быстро повышается уровень неожиданного наводнения, подбираясь уже к щиколоткам их ботинок.

Но вот по поверхности потока прокатилась высокая волна, знаменуя новую добавочную порцию воды, стали намокать уже лодыжки, сквозь шум дождя и грохот грозы доносился все нарастающий рев близкого водопада, в однообразную звуковую вязь внезапно вплелось металлическое гулкое эхо.

Вика шагнула в темноту, включив фонарик, от которого было не много толка, так как неровный желтый свет отражался от падающей стены дождя и казалось, что девушка сейчас уткнется в непреодолимую преграду, но она прорвала податливую блестящую пленку и исчезла в глубине, словно погрузившийся в ночное море аквалангист. Павел Антонович и Максим последовали за ней, нагнали Вику, включили собственные фонари, не слишком улучшившие видимость, разве что придав больше блеска и упругости дождевым полотнищам, и, помогая друг другу, продолжили карабкаться по склону, уже не имея возможности видеть и цепляться за утонувший мусор, только спотыкаясь на нем, падая порой в прибывающий поток и ощущая на губах все ту же неистребимую смесь соли, йода и ржавчины.