Сандро Боттичелли
Шрифт:
Все это тем не менее не помешало Буонарроти за несколько недель до изгнания Медичи в октябре 1494 г. поспешно уехать в Болонью, а затем в Венецию — «ввиду близости его этому роду», как утверждает биограф. Но больше чем от опасностей народного бунта или репрессий, грозивших ему как последнему любимому протеже покойного Медичи, больше даже, чем из боязни чужеземного французского оружия (а Буонарроти был далеко не робкого десятка), бежал он от неотразимого, до болезненности потрясавшего его душу влияния Савонаролы.
Летом 1496 г. художник уже в Риме, где создает свою первую юношескую «Пьету», на которой впервые гордо обозначил свою подпись. «Пьета», исполненная почти савонароловской простоты, характеризуется
Ни один из тосканских артистов так или иначе не остался безучастным к учению и личности фра Джироламо, за исключением, может быть, Леонардо да Винчи. В то время как многие большие таланты вроде Кронака всецело предались новому разгулу савонароловских бескорыстных, но иссушающих душу и умерщвляющих тело страстей, некоторые из них, подобно Микеланджело, бежали из Флоренции, инстинктивно охраняя себя. Боттичелли остался.
21 сентября 1494 г. Савонарола, произносивший проповедь о всемирном потопе, окинув взглядом церковь, воскликнул: «Се наведу воды на землю!» — так, как это умел только он один, подобно удару грома. Всю толпу прихожан его охватил несказанный ужас, и именно в этот момент Мирандола, по его собственному свидетельству, ощутил, что волосы его встали дыбом и он весь похолодел в предчувствии несчастий еще невиданных. И они не замедлили обрушиться — именно в эти дни и часы перешла через Альпы французская армия, которой Флоренция не знала, как сопротивляться, поскольку национальные войска ее были слабы, а наемные — продажны.
Впрочем, с французами на этот раз обошлось относительно счастливо — благодаря непреодолимому влиянию проповедей Савонаролы, внезапно, но всецело овладевшему их слабоумным и богомольным королем. Пьеро Каппони — правая рука демократической (и теократической) республики, так же как душа ее — Савонарола — Пьеро Каппони также постарался, чтобы по возможности отвести опасность, действуя где дипломатической хитростью, где демонстрацией, а где угрозой. Хитроумный и ловкий адвокат Гвидантонио Веспуччи и неподкупный республиканец Франческо Валори, со дня победы революции прозванный «Флорентинским Катоном», небезуспешно помогали ему в переговорах в городе. Да и все осмелевшие за период народовластия горожане смотрят на вошедшего во Флоренцию неприятеля не только без страха, но даже с некоторой пренебрежительной фамильярностью. И едва только Карл VIII попытался пригрозить флорентинским эмиссарам, что, дескать, вынужден будет прибегнуть к оружию… Каппони ответил за всех один: «А мы зазвоним в наши колокола!»
Республика сумела мобилизовать все свои силы и средства так, что вынудила обленившееся в бездействии воинство французов пройти через город, почти не причинив ему вреда. Двадцать восьмого ноября в три часа дня неудавшийся полководец Карл VIII сравнительно тихо и явно бесславно покинул Флоренцию. Тотчас во всех флорентинских церквах начались благодарственные молебны, и было о чем: их фра Джироламо, безоружный, буквально прогнал из города до зубов вооруженного чужеземца, сделав недавнего агрессора кротким, как овечка — по крайней мере в отношении флорентинцев. Король как-то сразу ощутил себя в полной изоляции, утратив не только явных союзников, но даже скрытых сторонников. Дальнейшее отступление французской армии из Италии странным образом походило на бегство, хотя никто не преследовал ее. Но ее повелитель вздохнул с облегчением, только оставив позади пределы страны, где похоронил
А во Флоренции, счастливо избежавшей набатного звона, снова и снова победно звонили праздничные колокола. Однако некоторым из ее граждан так и не довелось видеть новое торжество республики — для них до конца остаются в силе только пугающие пророчества Савонаролы…
Так 24 сентября тоскливо и бесславно уходит из жизни Анджело Полициано, некогда блестящий певец земных радостей, юности и любви. Не многие помнят теперь чарующие его, музыкально звучащие строки, зато во множество голосов безобидного и покладистого поэта обвиняют во всех пороках, и главной неискупимой его виной считают интимную дружбу с покойным Великолепным, слишком двусмысленно сложную для восприятия нынешних флорентинцев, занявшихся активным усовершенствованием чужой и собственной нравственности.
Проклятия, брань и презрение проводили в могилу ближайшего друга Лоренцо Медичи, несмотря на его предсмертное запоздалое покаяние, в котором он изъявил желание быть похороненным в одежде доминиканского монаха, подобно высокоученому Мирандоле и непременно рядом с ним в стенах Сан Марко. Златокудрый граф Джованни Пико деи Конти делла Мирандола — само воплощение нежности и деликатности — умер еще раньше — в самый день вступления во Флоренцию французских «варваров», не выдержав внушенного ему новым наставником и другом Савонаролой ощущения неотвратимо надвигающейся катастрофы.
Еще задолго до «очистительных» костров Савонаролы в очередном припадке меланхолической хандры он собственноручно уничтожил свои любовные песни на народном языке, сохранив только свои латинские трактаты.
В отличие от заклейменного всеобщим презрением Полициано Пико многие почитали и любили, но конец того и другого напомнил флорентинцам о последних часах и трагически несостоявшейся исповеди общего покровителя обоих Лоренцо Медичи.
Так безнадежно уходит в прошлое в лице одареннейших своих членов знаменитая Платоновская Академия. Немудрено, если сам главный ее вдохновитель — любитель покоя, музыки, астрологии и житейских удобств почтенный Марсилио Фичино ныне объявляет учение Савонаролы величайшим из всех когда-либо бывших. Так бесконечно печально завершается эпопея «праздных людей», близких по-своему душе маэстро Сандро Боттичелли.
Но умершие поэты, стершие под давлением более сильной личности свою индивидуальность, как выяснилось впоследствии, находились в более выгодном положении, чем живописец Боттичелли. Оба они просто, когда приспело время, перейдя на положение беспомощных детей, переложили все бремя своей духовной ответственности на крепкие плечи сурового нового друга. Сандро, никогда не вызывавший публично на бой целого мира, как Мирандола, принужден полагаться единственно на одного себя. Вечно колеблющийся, в угрожающий час изнеженный с виду художник оказывается в своем существе устойчивее многих.
Впрочем, Боттичелли обладает гибкостью лианы, которая, по видимости, не может существовать без опоры на более мощное растение. Тонкая, хрупкая с виду, но жизнестойкая и в основе крепкая, она не ломается и не рвется. Налетевшая буря крушит и подчас даже вырывает с корнем прямостоящие могучие деревья, но гибко-извилистые плети плюща она только сбрасывает на землю. И, не успеет гроза отшуметь, как слегка отлежавшийся после катастрофы стебель уже ищет настойчиво — и находит себе — новый ствол, новую надежную опору, чтобы, обвившись вокруг нее, снова и после новых падений подняться, упрямо карабкаясь к самому небу. Извилистое труднее сломить, чем прямое, и сила подчас выдыхается раньше, чем гибкость. Такова основа творческой личности Сандро Боттичелли — внешне податливого, зависимого от многих влияний, внутренне — в первооснове, в ядре своего существа — не зависимого ни от кого.