Сапер. Том IV
Шрифт:
Что-то мне сильно хуже стало после этой поездки. Пока в землянке лежал, просто плохо было. А из медсанбата меня потащили уже в состоянии «хреново, братцы». Всё тело ломило, в голове каша какая-то. Когда Евсеев подошел ко мне, лежащему на носилках, то сразу же позвал Тищенко.
— Давай, уколи что надо. Мы его так не то что до Москвы, до самолета не довезем.
Я уже довольно смутно замечал Ильяза, который, как мне показалось, всё время рядом был, и Дробязгина, таскающего мои вещи, за чем-то возвращаясь. Мне почудилось, или Кирпонос
Очнулся я в самолете. Погано было, до ужаса. Башка трещит, во рту сушит. И всё тело ломит, аж выворачивает. Я с трудом открыл глаза и попытался осмотреться. Сверху навалено что-то, наверное, чтобы не замерз. Прямо перед носом край носилок с небрежно вытертым пятном рвоты. Да, Петя, кончилась твоя везуха. От такой хренотени помирать! Сколько их было по жизни, этих осколков? Да и не посчитаю, наверное. Тем более, с такой дурной головой как сейчас. Надо же было так вляпаться!
— Ой, проснувся! — заквохтал рядом знакомый голос. — Зараз, товарыш полковнык, водычки попыть.
И мне ко рту тут же прислонилось горлышко фляги. Вода была с привкусом дезинфекции и солоноватая на вкус, но я на такую ерунду поначалу даже внимания не обращал, потом уже, как чуток жажду утолил, распробовал. Ничего, и такой попьем.
— Где мы, Параска? — спросил я. Голос получился сиплый и глухой, горло саднило, будто мы накануне всю ночь песни орали.
— Скоро прилетим, товарищ полковник, — вдруг перешла она на русский. — А меня отправили вас сопровождать. Послушайте, — наклонилась она ко мне, — вы же не отошлете меня, когда вернетесь? Пожалуйста, Петр Николаевич, дорогой! Я уже с Ленкой этой поговорила, она сказала, что не в обиде. А Ильязу, гаду такому, пообещала, что женилку оторву.
— Еще слово, и ты своего мужа до конца войны не увидишь. Воды подай.
— Ой, только осторожно, много сразу не пейте, а то опять плохо станет!
Можно подумать, мне сейчас хорошо. Но я промолчал. В основном потому, что сил вообще не осталось, не только спорить, языком ворочать неохота было. И мысль вертелась одна — лучше бы сделали тот волшебный укольчик, чтобы опять забыться и ничего не болело бы.
Дорога до госпиталя запомнилась слабо. Я будто в потемках каких-то был. Куда-то несли, перекладывали, говорили вокруг, как на иностранном, я ни слова не понимал. А потом и вовсе всё слилось в какую-то бесконечную круговерть, в которой я от кого-то отбивался и пытался убежать.
А потом этот вечный кошмар закончился. Я открыл глаза и увидел белую простыню и чуть дальше — вытертый линолеум. Я остановился на надорванном кусочке, прибитом гвоздями, чтобы не задирался, и всё всматривался в него. Почему-то я подумал, что пока буду глазеть на это место, не вернусь в тяжелый и душный сон.
— Эй, девчата, кто там есть? — послышался молодой, почти мальчишеский голос. — Полковник очнулся!
Скоро на том кусочке пола показались чьи-то ступни, обутые в слишком просторные коричневые дерматиновые
— Ну что, касатик, бедокурить больше не будешь? — голос был женский, усталый, почти равнодушный.
— А я буянил? — из горла у меня вырвался какой-то хрип, и я закашлялся, не договорив последнее слово до конца.
— Было дело, — сказала женщина. — Лежи пока, докторшу позову.
И она ушла, пошаркивая спадающими с ног тапочками.
— Воды дайте, — попросил я, не поднимая голову. И так понятно, что рядом есть кто-то — пацан, который позвал девчат, никуда не делся.
— Да тут у нас лежачие все, — ответил мальчишка. — Сейчас Тимофеевна вернется, напоит вас.
— А где я хоть?
— Центральный военный госпиталь, — выпалил заученную фразу парень. — А врача зовут…
— Я и сама представлюсь, Коломенцев, — прервал его женский голос. — Стул мне подайте, — сказала она куда-то в сторону, и тут же по линолеуму прошелестели ножки — две я точно увидел перед собой.
— Здравствуйте, — прохрипел я, безуспешно попытавшись поднять голову.
— И вам, Петр Николаевич того же, — сказала женщина, садясь на стул и разглаживая на коленях белую ткань медицинского халата. — Зовут меня Татьяна Антоновна Авдюшко, военврач третьего ранга, ординатор хирургического отделения. И ваш лечащий врач. Расскажите, как чувствуете себя.
— Слабость.
— Это понятно. Еще что?
Пока меня крутили-вертели, стучали по мне и слушали, врач Авдюшко сообщила, что ранение мое осложнилось сепсисом, который, в свою очередь, осложнился септическим психозом. Из-за которого я последние шесть суток в себя не приходил, а только ругался матерно и пытался ударить всех, кто ко мне приближался. Так что меня привязали для моей же пользы, и лечили. Провели ревизию раны, обеспечив отток гноя, и сделали три переливания крови. Температура держится, но есть надежда, что теперь я пойду на поправку. Последнее я уже слышал с трудом, потому что снова провалился в сон.
Разбудили меня для кормежки и приема лекарств. Таблетки и порошки я глотнул, а вот после первой же ложки каши на меня напал такой жестокий приступ кашля, что мне казалось — из горла вот-вот куски легких полетят.
Вызвали дежурного врача, тот посмотрел, послушал, вздохнул, глядя на термометр, и назначил какой-то укол. Впрочем, ни хрена он не помог, до самого утра я будил всех в округе своим бухыканьем.
Татьяна Антоновна даже до кабинета своего не дошла, не переодеваясь, влетела в палату, послушала меня принесенным фонендоскопом, и скомандовала везти мою тушку срочно на рентген.
Фотографировали меня и в фас, и в профиль, а потом отпустили, сообщив, что снимки передадут в отделение после проявки.
Кашель вроде чуть меньше стал, я даже задремал немного, и проснулся от голосов в коридоре. Наверное, разговаривали прямо возле палаты. Один был мужским, и он что-то говорил сердито. А второй — скорее всего принадлежал докторше моей. И она четко, так что я очень хорошо расслышал, произнесла: «А что вы хотели, там теперь еще и пневмония двухсторонняя сверху. Не знаю, что его спасти может».