Сапер
Шрифт:
И закрутилось: начали освобождать место, сгружать с машин погорельцев. Я в стороне стоять не стал, куда там, в такой запарке любые свободные руки наперечет. А там… Уж пришлось мне и танкистов видеть, что в танке своем запеклись, и в траншеях после огнемета, но такого… Даже рассказывать не хочется…
На людях прямо куски выгорели, вот веришь, до кости! Не все живыми доехали, видать, там в спешке бросали всех подряд. А, может, не доехали, бедолаги. Сразу возле сортировки завоняло горелым мясом, тряпками, и над всем этим сверху — какая-то химия, противнючая,
Медики сразу все бросились, кто одежду срезать, кто уколы колоть, кто раны чистить. Молча, будто кино смотришь, а звук выключили. Муторно даже смотреть, как они так с людьми управляются. Да уж, работка у них, не приведи господь.
Видел я и рыжую незнакомку свою. Узнала, кивнула коротко.
Но я про то и забыл почти сразу: приехала и третья машина с обожженными, пошел дальше помогать.
Как закончилось всё, я в сторонку отошел, руки помыть, умыться после такого. А там смотрю, сопровождающий стоит, мужику какому-то лысому в белом халате объясняет, что приключилось. Сержант из пехотинцев. Оказалось, весь этот ад случился в дивизии какого-то Мишанина. Я такого и не помню, сколько их, этих комдивов, за жизнь видел. Налетели на позиции «Юнкерсы», да полили щедро каким-то дерьмом вонючим. Вот куда эта дрянь попадала, там и горело. Не везде, правда, загоралось, но на кого много попало, тот полыхал страшно, и потушить быстро не получалось.
Сержант налился кровью, заругался:
— И ведь, твари, как подгадали: сразу после этого в атаку пошли. Прорвали наши порядки, начали утюжить танками. — он перевел дыхание и добавил: — Комиссар наш, Зарубин — как говорится, смертью храбрых. Встал с одним пистолетом, в атаку повел. Врукопашную с немчурой резались на правом фланге.
Больше сопровождающий уже ничего не видел, нашли вот три полуторки, побросали обгоревших как дрова, да помчались искать медсанбат.
Горячка на сортировке спала, народ закурил. А я всё крутился рядом. Дал знакомому санитару хлебнуть немецкого шнапса, поспрашивал. Незнакомку мою звали Вера Андреевна, тридцать один год, считай, угадал я с возрастом. В армии уже давно, суровая, не замужем, шашни ни с кем не крутит. Заместитель командира медсанбата.
Я разыскал Веру в дальней палатке, где она приводила в чувство двух девчат в белых халатах. Одна стояла, утирала слезы, вторая рыдала, сквозь всхлипы рассказывая, что так нельзя и что она не может такое видеть.
— Что, жалко себя стало? — Вера прервала истерику хлесткой пощечиной. — А ведь войны всего неделя прошла! Дальше хуже будет! Кто вместо тебя им поможет? Или ты скажешь, мол, подождите, мне поплакать надо? А?! А ну быстро подобрали сопли и по рабочим местам! Чтобы звука от вас не слышала! Бегом!
Девчонки пролетели мимо меня как ошпаренные, а Вера увидела меня, стоявшего возле выхода.
— Извини, лейтенант, не получится у нас сегодня ничего, — сказала она, вытирая руки полотенцем. — Сам видишь, что творится. К
— Уходить отсюда надо, срочно, — сказал я ей. Понятно, что не до свиданий, надо их всех отсюда уводить.
— Не до тебя, сказала же, — отмахнулась Вера.
— Немцы дивизию Мишанина смяли, — я довольно бесцеремонно схватил военврача за рукав, повернул к себе. За моей спиной ахнули, наверное, девчонки ушли недалеко, Вера покраснела. Я продолжил: — А они Броды с запада прикрывали. Если сегодня не уйдем — попадем в окружение. Да еще с ранеными. — я кивнул на одну из палаток, в которой разместили обожженных. Заглядывал я туда. Смотреть на них было страшно — распахнутые, невидящие глаза, безгубые рты…
Рыжая повернулась ко мне, оценивающе посмотрела: — Это точно?
Я кивнул:
— Сопровождающий рассказывал, с подробностями.
— Хорошо. Сам понимаешь, у меня тоже начальство есть. Пойдем. Как тебя хоть зовут?
— Петр Николаевич Соловьев. Шестьдесят пятый…
— Дальше не надо, лейтенант, мне хватит, — оборвала она меня.
Быстрым шагом мы дошли до штабной палатки. Тут на пеньке что-то быстро писал тот самый лысый мужик со шпалами военврача 1 ранга. Считай, подпол по-нашему.
— Аркадий Алексеевич, тут лейтенант настаивает на эвакуации, — сказала ему Вера, не дожидаясь, когда тот освободится.
Лысый коротко на меня глянул, и продолжил быстро писать.
— Видел вас сегодня, спасибо, что помогли на сортировке, — военврач убрал карандаш, сложил в уголок бумажку, убрал в нагрудный карман — Вот, написал заявление. Если погибну — прошу считать меня коммунистом.
Подполковник и не в партии? Ну бывает. У медиков и технарей часто и густо.
— Аркадий Алексеевич, вы меня слышите?! — терпение у Веры оказалось коротким.
— Да, да, слышу. Сейчас напишу донесение в штаб. Надо вывозить раненых, обожжённых мы тут не спасем, их в Киев надо эвакуировать.
— У нас камфора закончилась, морфия уже нет — Вера начала перечислять свои беды, а я пытался вспомнить, когда немцы взяли Броды. 28-го? Или 29-го? Как бы мы уже не были в окружении.
— Послушай, — спросил я, после того как рыжая закончила дожимать свое начальство — ты же, наверное, и не ела сегодня?
— Я? — она на секунду задумалась и смущенно улыбнулась. — Наверное, утром ела. Макароны вроде были. Или нет?
— Ел я эти ваши макароны, — подтвердил я ее догадку. — Только сейчас вечер почти. Давай так: я сейчас кое-куда схожу и организую нам ужин.
— Нам? — удивилась Вера. — А ты, лейтенант, не из тех, кто долго не может решиться, да?
— Из тех, Вера Андреевна. Просто… я же говорил там, — я махнул рукой в сторону берега, — что вы так похожи…
— Всё, запутался, — спасла она меня от попытки сказать о своих чувствах так, чтобы и понятно было, и не обидно. — Я сейчас постараюсь буквально за полчаса сделать так, чтобы меня не очень искали, а ты занимайся ужином. Возле моей палатки и встретимся.