Сапфо

Суриков Игорь Евгеньевич

Приписывается женщинам также большая трусость, чем мужчинам; последнее никак не относится к вещам, которые приятно слышать. Приводится также и религиозная санкция гендерной асимметрии, вплоть до угрозы божественного наказания тем, кто нарушает устоявшийся порядок. И это при том, что Исхомах, как его изображает Ксенофонт, — отнюдь не обскурант, напротив, передовой по взглядам и вполне толерантный человек. Он добр к своей супруге (Ксенофонт. Домострой. 8. 2), разговаривает с ней почти на равных, не грубо-приказным тоном, а с использованием убеждения и логических аргументов.

Отметим, наконец, такие литературные памятники, прекрасно

выражающие мироощущение среднего афинянина классической эпохи, как так называемые «женские» комедии великого драматурга Аристофана («Лисистрата», «Женщины на празднике Фесмофорий», «Женщины в народном собрании»). В них гендерная ситуация, типичная для полиса, получает уже достаточно детальное воплощение, хотя воплощение весьма своеобразное, которое должно восприниматься в рамках гротескной, шутовской картины мира, создаваемой в произведениях комического жанра V века до н. э.^[29]

Как изображаются Аристофаном женщины? В однозначно непривлекательном виде, как лживые, похотливые, склонные к пьянству существа. Приведем опять же типичную цитату. В комедии «Женщины на празднике Фесмофорий» персонаж Мнесилох, переодевшись в женскую одежду и проникнув в компанию афинских гражданок, так характеризует «собственный» пол:

…Отдаемся мы,

Когда другого нет, погонщикам, рабам…

…Возбужденные излишеством ночным,

Принуждены чеснок жевать мы поутру,

Чтоб муж, вернувшись с караула к нам домой,

Не заподозрил нас ни в чем дурном…

…Женщина одна взяла красивый плащ,

Чтоб мужу показать при свете утреннем,

И, им укрыв, любовника спровадила.

Другая женщина родами десять дней

Всё мучилась, нигде ребенка не купив,

А муж по городу всё бегал и искал

Лекарство, чтоб жене ускорить роды им.

Ребенка принесла старуха им в горшке…

…Берем мы обруч для прически,

Вино из бочки тянем мы по этой трубке…

Мы сводням мясо раздаем во время Апатурий

^[30]

,

Потом на кошку говорим…

Сказать ли вам, как топором жена убила мужа?

Другая зельем извела, ума его лишила.

В Ахарнах

^[31]

женщина одна под ванной… отца зарыла.

А ты с рабынею своей ребенком поменялась:

Взяла ты сына у нее, а ей дала девчонку.

(Аристофан. Женщины на празднике Фесмофорий. 491 слл., 556 слл.)

Перед нами, таким образом, набор расхожих, даже банальных обвинений. Но как реагируют на них сами аристофановские женщины (ведь всё происходит в их присутствии)? Они не пытаются отрицать, опровергать слова Мнесилоха как возводимую на них напраслину.

Они возмущены только его откровенностью:

Говорит такие вещи

Так открыто, так бесстыдно!

Этой дерзости не ждали

Мы в своем кругу никак.

(Там же. 524 слл.)

При этом Аристофана никак нельзя назвать каким-то мрачным женоненавистником. Совсем наоборот: как ни парадоксально, в целом женщины в его произведениях выступают в более благоприятном свете, чем у многих других античных авторов. Такие героини аристофановских комедий, как Лисистрата или Праксагора, относятся к числу самых симпатичных женских образов во всей древнегреческой литературе. Но при этом комедиограф, чтобы найти успех у зрителей, должен был своими пьесами отвечать их ожиданиям, представлять перед ними то, что они предполагали увидеть и услышать, то есть те же аксиомы гендерного опыта общины. А аксиомы эти вполне однозначны:

Сознаться надо, по натуре женщины бесстыдны,

И нет зловреднее созданий, кроме тех же женщин.

(Там же. 531 сл.)

Эта фраза вложена в уста женского хора! Правда, позже в комедии женщины пробуют оправдаться от клеветнических обвинений, но их оправдания звучат не слишком убедительно:

Все и каждый чернят, унижают наш пол, все о нас говорят много злого.

Ведь повсюду твердят, что мы сеем крутом только зло в человеческом роде,

Что исходит от нас и вражда, и война, и восстанья, и распри, и горе.

Допускаем: мы — зло, мы действительно зло, но зачем бы тогда вам жениться?

Для чего запрещать выйти нам со двора или просто стоять у окошка?

Для чего бы стеречь так старательно вам ваших жен, это зло, эту язву?

…У мужей мы таскаем, но скромно:

Много-много мешочек муки украдем, да и то возмещаем немедля.

Из числа же мужчин очень крупных хапуг

Указать мы могли бы не мало.

(Там же. 785 слл.)

Итак, «исходит от нас и вражда, и война…». Женщину воспринимали как неизбежное зло. Не случайно известный миф о Пандоре, рассказанный Гесиодом, гласил: именно через женщину в мир пришли все беды и несчастья (Гесиод. Теогония. 570 слл.). Виновницей величайшего бедствия — Троянской войны — тоже была женщина (Елена). В V веке до н. э. бытовала точка зрения, согласно которой весь многовековой конфликт между миром Запада и миром Востока начался из-за серии похищений женщин (из Финикии была увезена Европа, из Колхиды — Медея, из Спарты — пресловутая Елена и т. д.)^[32]. Эта точка зрения отразилась в самом начале труда Геродота; «отец истории» при этом резонерски замечает: «Ясно ведь, что женщин не похитили бы, если бы те сами того не хотели» (Геродот. История. I. 4).