Саркофаг
Шрифт:
Начав труд, очень скоро понял, за что взялся, что наделал, с чем связался и куда ввязался. Попутно попытался выяснить причину, по которой дал обещание увековечить её имя понятными словами в литературе "местного значения". Никаких иных слов для собственной оценки не нашёл, маячило всего лишь единственное слово, чтимое и уважаемое, любимое и произносимое на древнерусский манер: "блядове".
В первой части с названием "Прогулки с бесом", слову "блядь" уделил много места. Ныне повторяюсь, и такое со мной происходит потому, что за время между первой частью сочинения и последней, слово "блядь" не умерло и даже не состарилось. Наоборот, от "нового времени" как-то посвежело и стало моложе! Умирают люди, но слова — вечны!
Говорил и о том, как наше, только
Никогда нам не забыть и не вытравить определение "блядове", ибо оно основное, опорное слово нашей жизни. Указом, в сопровождении с наказанием, можно запретить употреблять его, но суть блядства из нас ничем не извести. Много лет будет висеть "блядство" в любых наших начинаниях потому, что "бляди" — это люди, которые заведомо знают, что ни одного своего обещания выполнить не смогут, но всё же дают их. "Обещают с уверением исполнения обещаемого". Почему с нами такое происходит — об этом знает только узкий круг специалистов от медицины определённого профиля.
Наиболее сильно "блядская" болезнь поражает тех, кто достигает "вершин власти", а вершин власти, как правило, достигают законченные бляди. Круг, "символ вечности и нерушимости" отечественного блядства нашего, замкнулся. Объяснение простое и понятное: от граждан, достигших "руководящих высот", все остальные, кто не добрался до высот, ждут излияния благ. Ждут, но не верят в них: сами такие. Одно из многих необъяснимых свойств наших:
— Осчастливьте нас! — взываем мы к "верхам" с надеждой получить от них блага и заблуждаемся: прорвавшиеся "наверх" к "заоблачным высотам", не для того туда и рвутся, чтобы сделать кого-то "щасливыми". Феномен, который никто до сего времени не объяснил: "мы выбираем "старших" над собой для того, чтобы они нашу жизнь сделали прекрасной. Но никто и ни на секунду из "выборщиков" не подумал:
— Может, следует самому свою жизнь устраивать!? Без "добрых" дядь?
"Верхушка", "до соплей", страшно обижается, когда "низы" осмеливаются напоминать им кто они такие, как и откуда вылезли во власть и какая им "цена в базарный день". Но далее обид не уходят потому, что хватает ума понять: "обижаться проще, чем не давать повода для обид". Обижаться — лёгкое и приятное занятие, потому, что оно в итоге позволяет надеяться на "принесение извинений от обидчиков".
Не грозит нам исцеление от древней нашей, болезни с названием "блядство", не получится, нет в отечестве нашем ни стоящих лекарей, ни лекарств собственного изготовления. Лечить зарубежными лекарствами отечественное блядство — пустое занятие, пробовали…
Как прочно и надёжно сидит блядство в каждом из нас, как долго мы будем "инфицированы" этой, только нашей древней болезнью — предстоит выяснить последующим поколениям. И установивши причину — излечиться от заразы. "Блядь" — слово старославянское, но с чего-то очень надёжно окопавшееся в современном русском языке. Но всё же "блядь" понятнее, роднее и ближе для меня, чем "прикол" и "тащусь".
Старое
Через какое-то время пришло понимание, что и я был очень большой блядью, когда обещал любимой тётушке увековечить её имя знакомыми, правильными и прекрасными русскими словами. Полных сорок лет не забывал позорного момента, когда, не подумав, дал сомнительное обещание что-то написать о ней. Момент дачи обещания был и моментом моего вступления в "великое братство блядей". Память о необдуманных словах, что были сказаны тётушке в тридцатилетнем возрасте, и с того момента периодически, но не чаще одного раза в месяц, отравляла существование тридцать последующих лет жизни. Сказать, какие годы были худшими: те, что были у меня до границы дачи обещания написать повесть, или после — не могу, но попытаюсь выяснить.
Была уверенность без оснований, что у меня получится такое, как написать повесть о тётке, но, как практически осуществить уверенность — не представлял. Если прошлые желания мои объяснять медицинскими терминами, то полных тридцать лет я был "инфицирован обещанием", и если бы был медработником, назвал бы их "инкубационным периодом". Жил и понимал: "мой, личный "инкубационный период" длиться бесконечно не может, нужно как-то приступать к написанию обещанной повести и, наконец-то исцелиться от блядства. Страх уйти в мир иной "заразным" не должен отравлять существование бесконечно!
Сегодня не могу сказать, что было худшим: моё крайне примитивное оформление тётушкиных воспоминаний, или последствия от занятий по расшифровке записей. Трудясь над ними, я заболел "графоманией" и на мне исполнилась наша вечная, неуничтожимая, повторяющаяся ежечасно поговорка "из огня — да в полымя".
Был и другой путь: ничего не писать и оставаться "инфицированным блядством" неопределённое время. До момента появления качественного, настоящего маразма, когда вирус "блядства" спокойно во мне бы проживал, но я его присутствие не чувствовал.
Люди, давшие однажды невыполнимое обещание, внешне очень отличаются от тех, кто не даёт невыполнимых обещаний. Правда, таких, кто ни разу в жизни не давал невыполнимых обещаний, очень мало. Вид у "обещателей" постоянно озабоченный, рассеянный, а временами и "задумчивый". Такое творится с ними в случае, если их совесть поражена блядством не полностью, не основательно и с поворотом в улучшение. Если "площадь поверхности совести" поражена не более, чем на четверть от всей "площади сознания и сочувствия". Есть такое понятие, как "площадь сознания" и у всех она разная. Как установили в "НИИ мозга", максимальная "площадь сознания" среднего человека не может превышать размеры в пять квадратных сантиметров. Если у индивида "мужска пола" упомянутая площадь поражена постоянными дачами невыполнимых обещаний на половину — он становится неизлечимой "блядью" до конца дней своих. При условии "глубокого, более десяти миллиметров глубины" поражения. Что-то похожее на гангрену, или на "промерзание почвы зимой для данной географической точки". У таких граждан выпущенное ими обещание вроде и забыто, но оно живёт, и собирается покидать память. Тяжело жить с грузом невыполненных обещаний в памяти, а проще — блядью. Полных тридцать лет и я был из такой "славной плеяды" блядей!