Саша Чекалин

Смирнов Василий Александрович

Серега было боком отправился к выходу. За товарищем поднялся и Саша, наивно полагая, что могут они уйти, когда захотят. Но тут же пришлось подчиниться учительнице и сесть на прежние места.

— Вы теперь школьники, — говорила Александра Степановна. — Вести себя не только в классе, но и на улице должны дисциплинированно.

Быстро прошел первый день в школе, а за ним и другие.

Немного спустя отец Саши Павел Николаевич, встретив учительницу на улице, поинтересовался:

— Все собираюсь вас спросить… ну как мой пострел?..

Дается ему наука?

— Способности у Саши хорошие… — похвалила Александра Степановна. — Мальчик развитый, сообразительный, любит поболтать, пошалить, но слушается.

— А вы построже с ним… — посоветовал Павел Николаевич.

Вернувшись домой, Павел Николаевич сообщил жене:

— Довольна учительша нашим Шуркой… Способности, говорит, у него хорошие…

Саша тоже был доволен учительницей. Он скоро привык к ней и не боялся теперь поднимать руку.

Читать он научился быстро. Но письмо давалось туго. Крючочки, палочки, закорючки, из которых строились буквы, расползались по тетради, прыгали то вверх, то вниз. Впрочем, так было у многих в классе.

— Как интересно, мама! — захлебываясь, рассказывал Саша дома. — Мы теперь задачки проходим. Сегодня Александра Степановна спросила: кто решил? Никто еще не решил, а я решил. Раньше всех!

Школьных новостей было много. Егорушка свалился с парты — за это его наказали. Степок во время перемены лаял собакой — тоже стоял у доски. А Зинка подралась с курьяновскими девчонками.

— Непорядок!.. — сердился Саша. — Ее помиловали, а Серегу столбом в угол поставили.

— Значит, за дело наказали, — отозвалась из чулана мать. — Такой же сорванец, как и ты.

— Нет, не за дело, — горячился Саша. — Серегу стукнул по голове курьяновский Витька. Серега пожаловался учительнице, и его поставили у доски…

— Серегу? — переспрашивает мать.

— Да нет, не Серегу, а курьяновского Витьку. Потом Серега донес, что Пузан подговаривает ребят бить Зинку. Его тоже поставили…

— Пузана поставили?

— Да нет же… — сердился Саша, удивляясь, почему взрослые так бестолковы. — Серегу поставили, чтобы не ябедничал. Александра Степановна так и сказала: «Ябедников и лгунов я не люблю. Тот, кто ябедничает и говорит неправду, тот пустой человек. Мужественным, сильным он никогда не будет». Правда, мам?..

— Правильно! — подтверждает мать. — Вот и вы с Витюшкой не ябедничайте друг на друга.

— Я и так никогда не ябедничаю, — замечает Саша.

Он порывается еще что-то рассказать. Но матери некогда слушать — спешит в сельсовет. Вот Витюшка — другое дело. Широко раскрыв круглые доверчивые глаза, он готов слушать старшего брата сколько угодно.

— Хочешь, я буду учить тебя? — предлагал Саша.

Посадив Витюшку на маленькую скамейку и положив букварь перед его носом на табуретку, Саша спрашивал:

— Видишь буквы?.. Ну, теперь разбирайся. Это какая буква?.. А это какая?

Витюшка, нахмурившись, смотрел на буквы, долго думал, шевеля губами, а потом

решительно заявлял:

— Не хочу!

— Эх, ты! — укоризненно говорил старший брат. — А еще со мной в школу просишься.

В избу часто забегали Сашины приятели, готовили вместе уроки, играли.

Что вас так мало собралось?.. — серьезным тоном спрашивал отец, появляясь в избе. — Может быть ночевать останетесь?

Павел Николаевич любил порой поговорить с ребятами. Знал он много разных историй. Слушать его было интересно.

— Не спите? — спрашивал отец, забираясь к сыновьям на печку и с наслаждением вытягиваясь на подстилке.

— Расскажи про вчерашнее, — наперебой просят Саша и Витюшка.

Вчера отец рассказывал про свою молодость. Как при царе, в первую мировую войну, забрали его в армию, привезли на фронт. Как, раненный, попал он в плен к австрийцам, как удалось ему убежать.

— Сказочку… — просит Витюшка, забираясь на грудь к отцу и снова сползая на ватную подстилку.

— Про вчерашнее… — требует Саша. Витюшка замолкает.

— Ладно… про вчерашнее, — соглашается он.

— Отправили меня в санитарном поезде в Петроград, — рассказывает отец. — В самую революцию это дело было… — Голос у отца тихий, мягкий, льется спокойно, неторопливо… — Помню, улицы день и ночь кишмя кишат народом, знамена, флаги… Ходили и мы, солдаты, на демонстрацию. Несли кумачовый стяг, написано на нем: «Война — дворцам, мир — хижинам!» Бывало, друг друга спрашиваем: «Ты за кого? За какую партию? За народ или за буржуев?» Ну, ясное дело — солдаты за народ. За буржуев охотников нет… Все за большевиков стояли…

Интересно рассказывает отец, но глаза у ребят слипаются. Уже засыпая, Саша слышит, как за столом отец и мать снова ведут разговор о постройке в селе новой школы. В избе тепло и душно. Пахнет горьковатым дымком от незаглохшего самовара. Тускло горит, чуть потрескивая, подвешенная к брусу жестяная лампа. И снится Саше эта новая школа…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Еще давно, когда мать только выбрали председателем сельсовета, начался разговор о постройке новой школы. В старом здании с трудом помещались все ребята. Занятия приходилось проводить в две смены. Саша видел, что мать советовалась с учителями, писала какие-то заявления, часто ездила в город и, возвращаясь обратно сердитая, говорила:

— Обещают…

Всё обещают. А когда — неизвестно. Забот у Надежды Самойловны было много и помимо школы. К председателю сельсовета шли по всякому поводу, иногда просто посоветоваться по своим семейным делам.

Но Саша знал: если мать чего захочет, она не отступит, настоит на своем.

И вот однажды зимой она вернулась из города сияющая, веселая, краснощекая от мороза. Схватила, не раздеваясь, сыновей в охапку, завертела их, прижимая к себе, целуя и приговаривая:

— Ну, сынки… будем строить школу… Будем строить… Разрешили…