Сатанбургер
Шрифт:
Христиан превращается в мальчика для битья у танцующих хогов. Они подняли его на плечи и выставили на обозрение всего бара. Мы БОГАТЫЕ и можем развлекаться до умопомрачения, потому что мы за это платим. Христиан в своем грязном/модном костюме хихикает, обернувшись ко мне. Кричит: «Давайте, ну!» Тогда я с Гробовщиком и еще дюжина хогов встревают в дело. То есть в пляс. Тогда паб приходит в безумное движение, еда капает с подбородков хогов, пьяные женщины рвут на себе одежду, обнажая свои потные серые тела, бар заполняет влажная толпа, идет оргия без секса. Чистая
Какая-то самка-хог с ужасными глазами вливает мне в глотку ликера, сжимая мой желудок, а ведь я парю сверху. Я возвращаюсь в свое тело, чтобы срыгнуть на нее, но она занялась следующим мужиком. Так что мое тело вместе с компанией хогов отправляется в гастрономический тур по тележкам с едой, которые носятся среди обезумевшей толпы, я заглатываю целые пирожки и куски мяса. Я не голоден. Я делаю это ради прикола. Я проглатываю жратву так быстро, что не успеваю ощутить вкус, но не в этом дело. Потом я опускаю голову в чашу с пуншем и делаю пузыри. Мой пот смешивается с жидкостью.
Далее: мое тело в судорогах, я двигаю тележку вперед и врезаюсь в хогов, которые что-то едят. Мы смеемся вместе, они вспрыгивают на пустую лестницу – забавное зрелище.
И танец «Поросяка» вновь захватывает меня, смывая сознание куда-то вдаль… Моя жизнь на колесах плывет мимо, моя толпа кружится. Счастливые, Гроб и Христиан забираются наверх, поднимая меня на балкон с какой-то круглолицей женщиной, которая обхватила меня и просачивается сквозь кожу, как кусок теплого масла. Я стою, дама обвилась вокруг моей талии, и я балансирую, улыбаясь. Очень приятно ощущать ее кожей, хотя ее лицо по большому счету уродливо.
Затем, стоя здесь, над толпой, я смотрю на водоворот внизу. Смотрю на вакханалию, на наглые БОГАТЫЕ лица. Меня тошнит.
Поверх счастливой толпы мой взор устремляется за окна, где собрались сотни паразитов, их ненавидящие глаза разрывают меня на части, они прижались лицами к стеклам. Бедные, бедные, бедные. Я прекращаю улыбаться и возвращаюсь в себя. На этот раз у паразитов есть их грусть, у нас – кайф.
Если бы мы решили впустить их внутрь, они бы получили кусочек нашего счастья, а мы бы – долю их грусти, и тогда все оказались бы на одном уровне эмоций. Но мы бы пытались своим счастьем затушить их грусть, которую не хотим брать взамен, хотя это было бы по-честному.
Но вот мимолетная жалость проходит, и я возвращаюсь в веселый вихрь. Мне в голову пришла хорошая, светлая идея, но поскольку я НАВЕРХУ и хочу сохранить этот кайф, эту роскошь, я готов принести всех бедняков в жертву холоду.
Ричард Штайн всегда говорил, что никто не заслуживает жизни в холоде. Но в данный момент мне как-то все равно.
[СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ]
ОЧЕРЕДНОЙ ДЕНЬ В ЗАБВЕНИИ
Сегодня, когда я проснулся, а мои мозги прилипли к задней стенке черепа («Поросяк» наградил меня жутким похмельем, парой потянутых мышц и синяком), я решил, что нахожусь в забвении, а не в реальности. Как я упоминал выше, забвение – самое мерзкое место на Земле,
Я говорю:
– Я – пшик.
Эти слова приносят облегчение. Все мои нервы сейчас стараются выпрыгнуть из тела, потому что у пшика нервов нет. Я закутываю свое тело в кокон из одеял, чтобы кожа испытала хотя бы минимум комфорта. И только лицо ощущает неприятный сквозняк.
Я решаю проспать вот так целый день, входя и выходя из реальности. Нет ничего важнее, чем пребывание в мире снов, когда реальный мир столь ужасен. Христиан входит и выходит из моей каморки каждые полчаса, чтобы проверить, не собираюсь ли я устроить какую-нибудь новую дикую веселуху, но я отвечаю, что на сегодня с меня веселья хватит.
Христиан взвывает и уходит обратно смотреть повторы телемагазина. Мне не нужно объяснять, почему они показывают только повторы. По меньшей мере за последние три года не было выпущено ни одного нового шоу, именно поэтому я смотрю только «Звездные войны». Христиан смотрит «Серц к Серцу» и «Команду А». Иногда, пока Христиан смотрит «Команду А», я задумываюсь, может, мистер Ти такой же, как все, – скучающий и лишенный эмоций. Христиан считает, что мистер Ти имеет право, ведь он национальный герой и должен был стать спасителем вместо Иисуса Христа.
Я вспоминаю, что сейчас должен находиться в забвении и не должен сознательно воспринимать ужасные вещи, которые происходят в мире, – например, что мистер Ти потерял душу. Я пытаюсь избавиться от мыслей. Затем я позволяю глазам снова вернуть меня в мир снов.
Внутри мира снов я представляю, что я – бабочка, которую насилует самка-стрекоза, прямо в воздухе. Потом нас обоих проглатывает лягушка, и кислота в ее желудке расщепляет нас, а стрекоза все наяривает. Сон длится примерно две секунды и потом переходит в другой – там я стал пятью аристократами, жующими колбасу.
На работе не так уж легко притворяться, что я в забвении. Если я ничто, то я не могу работать за кассовым аппаратом, это просто абсурд. И я решаю, что только мой разум пребывает в забвении – потому что я так решил, – а мое тело становится безмозглым зомби, который тем не менее может выполнять простые операции, такие как печатание и раздача еды. Надеюсь, мой мир на колесах не заставит меня вспомнить, что я – Лист, и не бросит безжалостно обратно в реальность, где я точно не хочу находиться.
Первая смена – Джин, Нэн и Водка – до сих пор в ресторане. Они присосались к БОЛЬШОМУ круглому столу вместе с Сатаной, попивают коктейль «Вырви глаз» и едят чипсы под пиво. Судя по всему, они не хотят отправляться на ночь домой. Наоборот, сегодня они намерены напиться до чертиков и оторваться на славу в «Сатанбургере», пока вторая смена будет вкалывать.
Но поскольку я ничто, меня не волнует, останутся они тут или нет. Гроб, напротив, жалуется, как обычно и на что обычно. Мол, если он не развлекается, то никто не должен. Но я не виню его за такое стервозное отношение, просто у него такой характер. Если бы не эта его стервинка, он был бы таким же скучным, как все остальные.