Сборник
Шрифт:
Так я прожил около трех лет. Это все, что я помню об этом времени. Присутствия Дина в доме не ощущалось вне зависимости от того, находился он в доме или нет, близнецы все время были заняты друг другом. Джейни мне нравилась, но мы с ней редко говорили. Вот Малыш не умолкал – хотя я не знаю, о чем он трещал.
И все мы были заняты делом и слидинялись.
Я резко сел на кушетке.
– Что случилось? – спросил Стерн.
– Мы топчемся на одном месте.
– Ты сказал это,
– О да, но…
– Тогда откуда ты можешь быть уверен в том, что прав на этот раз? – Я ничего не ответил, и он спросил: – Разве последний отрезок тебе не понравился?
Я сердито ответил:
– Не могу сказать, что мне что-то нравилось здесь, или не нравилось. Просто это какая-то бессмыслица… пустые разговоры.
– Так есть какая-то разница между тем, что случилось сейчас и было раньше?
– Чтоб мне лопнуть! Во время первого сеанса я все события ощущал, словно заново их пережил. На этот раз – ничего подобного.
– Ну и почему так произошло?
– Не знаю. Объясните.
– Предположим, – задумчиво проговорил он, – с тобой в прошлом случилось нечто настолько неприятное, что ты боишься даже подобраться к этому эпизоду.
– Неприятное? А замерзать в канаве – это приятно?
– Ну неприятности бывают разные: случается, что штука, которую ты пытаешься вспомнить – ну, которая повинна в твоих бедах, – настолько отвратительна, что сознание не смеет даже приближаться к ней. Наоборот – стремится спрятать ее поглубже. Впрочем, постой, – внезапно проговорил он. – Возможно, слова «отвратительное» и «неприятное» не точны. Бывает и обратное. Причина твоих несчастий может оказаться настолько желанной, что ты и менять ничего не хочешь.
– Я как раз хочу найти ее.
Стерн ждал, словно ему сначала нужно было что-то выяснить самому, а потом спросил:
– В этих двух словах «Малышу три» – есть нечто отталкивающее тебя? Почему?
Я молчал. Он подошел к столу.
– Если бы я это знал.
– Кто это сказал?
– Не знаю… э…
Он ухмыльнулся.
– Опять «э»?
Я ухмыльнулся в ответ.
– Ну я сказал.
– Хорошо. Когда?
Улыбка сбежала с моего лица. Он наклонился вперед и встал.
– В чем дело? – спросил я.
Он ответил:
– Вот уж не думал, что можно настолько свихнуться.
Я промолчал, и он направился к собственному столу.
– Сдается мне, ты уже не хочешь продолжать, так я понимаю?
– Не хочу.
– А если я, предположим, скажу тебе, что ты хочешь прекратить наш разговор именно потому, что вот-вот обнаружишь искомое?
– Тогда почему вы не скажете это напрямую, а потом увидите, как я буду реагировать?
Он покачал головой.
– Ничего не могу тебе сказать. Уходи, если хочешь. Я дам сдачу с твоей тысячи.
– А
– Не так чтобы очень.
– Ну и я не собираюсь отказываться. – С этими словами я лег на кушетку.
Он не рассмеялся, не сказал «хорошо», никак не выразил своего одобрения, просто поднял телефонную трубку и дал указания:
– На сегодня прием окончен. – Потом он направился к своему креслу – туда, откуда мне его не было видно.
И опять тишина. Полная. Комната явно была звукоизолирована.
– Как вы считаете, почему Дин взял меня к себе в дом, хотя я не мог делать ничего из того, что умели другие дети?
– Возможно, ты ошибаешься в этом.
– Ну нет, – проговорил я с полной уверенностью. – Я пытался. Для своего возраста я был сильным ребенком, а кроме того, умел держать рот на замке, но во всем остальном ничем не отличался от обыкновенных детей. И не думаю, что отличаюсь теперь, если не считать тех отличий, которыми меня наградило проживание с Дином и его ребятишками.
– Имеет ли это какое-то отношение к словам: «Малышу – три»?
Я посмотрел на серый потолок.
– Малышу три. Малышу три. Я пришел к большому дому по извилистой дорожке, проходящей под чем-то вроде театрального занавеса. Малышу три. Малышу…
– Сколько тебе лет?
– Тридцать три, – сорвалось с моих губ, и я тут же как ошпаренный вскочил с кушетки и бросился к двери.
Стерн рукой остановил меня.
– Не дури, или ты хочешь, чтобы я потратил впустую полдня?
– Что мне с того? Я плачу за это.
– Хорошо, как знаешь.
– Сколько тебе лет?
Я вернулся и сказал:
– Все это мне совершенно не нравится.
– Хорошо. Уже теплее.
– Но почему я сказал «тридцать три»? Мне же не тридцать три, мне пятнадцать. И еще кое-что…
– Да?
– Это о том, что Малышу три. Это я сказал, правильно. Но если подумать – голос не мой.
– Как и тридцать три не твой возраст?
– Да, – прошептал я.
– Джерри, – дружелюбно проговорил он, – бояться тут нечего.
Я понял, что задыхаюсь. Постарался успокоиться и сказал:
– Не нравится мне то, что мои воспоминания стали говорить чужим голосом.
– Видишь ли, – сказал он, – наша работа – мозгоправов, если так можно выразиться, – на самом деле вовсе не такова, какой ее представляют люди. Когда вместе с тобой я вхожу в мир твоего сознания, то есть когда ты сам углубляешься в него, мы обнаруживаем нечто, не столь уж отличающееся от так называемого реального мира. Сначала кажется по-другому, ведь каждый пациент является к нам с собственным набором фантазий, иррациональных событий и загадочных восприятий. Каждый человек обитает в подобном мире. Когда кто-то из древних сказал: «Правда удивительнее вымысла», он имел в виду именно это.