Счастье

Купряшина Софья

Когда к Жене ворвались менты, она жарила в сковороде дикую утку, предварительно переломав ей все кости молотком. Готовить ей всегда было в лом, но жажда мясной еды заставила ее взять у дедушки-охотника эту утку — худую, со злобной харей, пахнущую тиной и обосравшуюся во время убийства.

Женя кропотливо ощипала ее, опалила пух, сделала надрез меж килем и пухлой плавательной гузкой, залезла туда рукой и стала тянуть из нее кишки, желудок, сердце и все остальное. Потом она схватила молоток и стала плющить ее, безголовую, с остатками крыл и без перепончатых ног. Потом вымазала ее польской приправой, положила в сковороду и придавила мощной крыгой. И только она задумала

ощипать ей всю голову, а на макушке оставить островок и поставить его стоймя при помощи лака для волос, как в дверь позвонили.

В квартиру резво вбежало 6 ментов с автоматами, крича: «Уголовный розыск!»

— Опять хулиганишь! — кричали они. — Кто еще есть в квартире?! Где сожитель?! Где лица кавказской национальности?! Где родственники?! Кто живет напротив?! Чем пахнет?!

Женя была чуть жива от пьянства, бронхита и температуры и, охуев от обилия вопросов, села на табуреточку, пригладила взъерошенные волосы и сказала:

— Что?

— Я тебе покажу что! — крикнул самый маленький из них и приставил к жениному носу автомат.

— Засучите ей рукава!

Они обступили ее и стали рассматривать руки.

— А-а-а, кровь пускаешь по ночам? Судимости есть?

— Нет.

— А татуировка откуда?

— Сделала.

— Сама?

— Да.

— Могла инфекцию внести. Кто живет напротив?

— Люди.

— Какие?

— Хорошие.

— А руки почему в крови?

— Утку потрошила.

— Откуда утка?

— Из лесу, вестимо. Дедулечка мочит, а я их тушу. Жарю, то есть.

— Введите потерпевших! — крикнул тот, что стоял ближе к двери.

В квартиру вошла большая группа людей.

— Кто кричал «убийцы»?

— Это не я.

— А кто кидал топор в проезжающие машины?

— А-а-а… это соседи сверху. Они метят в меня, но каждый раз промахиваются.

— И зачем же они метят?

— Потому что я вызываю к ним водопроводчика.

— Зачем?

— Да течет у них все. Вы посмотрите, по какому куску штукатурки лежит на плечах моего пальто. А у них старческий аутизм, они дверей никому не открывают. Как в дверь звонок, они хвать топор и к телефону. — Ты слесаря вызывала? — Ну я. — Вот только выдь на балкон.

Но промахиваются.

— А кастрюли в святую церковь тоже соседи кидали?

— Ну конечно.

Когда потерпевшие ушли, сильно хромая и крестясь, румяный добрый молодец сел напротив Жени и глаза его слегка потеплели.

— Плохо ты живешь, Жень. Шумно, грязно, соседям не даешь покоя.

— А откуда вы знаете, как меня зовут?

— Да весь подъезд говорит: эта Женя из 12 квартиры водит к себе бомжей, моет их под душем, брызгает «Рейдом»… Неблагополучная она.

Женя высморкалась и вздохнула.

— Паспорт неси… Ишь ты, Крамская! Чем занимаешься?

— Рисую я.

— Неужели тебе нравится так жить?

— Я живу хорошо. Весело.

— А глаза-то невеселые.

— Да температура у меня.

— А шею почему не моешь?

— Я обязательно сделаю это на-днях.

— И на биржу сходи.

Они осмотрели шкафы, пожелали всего доброго и сказали, что теперь будут часто сюда приходить.

Женя вяло сжевала спортивную утиную ногу, потому что она все-таки пережарилась во время перекрестного допроса, вытерла пальцы в ожогах и крови полотенцем, поплакала от обиды, подвывая и вытирая лицо футболкой, и стала думать, по какой статье она может пойти.

Ночью она сочинила такой стих:

мой срок закончится нескоро. Но это ничего Ведь мне уже теперь не нужно Куда-нибудь идти на воле а разве в магазин зайти купить мне полботинки. А

водка по талонам. Но когда вернусь я, когда я вернусь — все будет по-другому; завод и сквер, и провод посерел. А дворник постарел и стал как гриб сушеный, он даже выпить не годится теперь. Как выпьет, так кричит: какой я, на хуй, дворник! Я мельник, то есть ворон я и в рот вас всех ебал.

А на заводе так же звонком обозначается обед. Лакеи пишут письма. Все бабы толстые, как будто надувные. А девочки подорожали. А шмары перешли в хронический разряд. А газеты пахнут так, как будто ими уже вытирались. Заводу требуются: откатчики, намотчики, валяльщики, прессовщики, в наличии пионерлагерь. По воскресеньям все стоят в очереди на «чертово колесо». Кто режет вены в чаще леса, а кто с пакетом на башке глюкует в тихом парке с надписью «Привет спортсменам».

А я вернусь на Первомай и замочу я всех, которые не успел.

Было полнолуние. В три часа ночи Жене сильно захотелось поддать, и она пошла в ночную палатку за «Белой березкой», пугаясь низких ветвистых деревьев и высоких разлапистых милиционеров.

В подземном переходе кто-то дико выл. Это была рыжая большеухая псина с зелено-карими миндалевидными безнадежными глазами. Женя, обладая точно такими же глазами, сказала ей несколько утешительных слов, и они пошли вдвоем по пустынным улицам, переговариваясь и вздыхая. Они купили водки, буханку ночного теплого хлеба и заметно повеселели. Когда они подходили к развеселому пиршеству бомжей в кустах, Женя сказала: «Ты меня, Лиска, охраняй», и Лиска пошла чуть впереди. Они миновали группу нетрезвых милиционеров, затем группу нетрезвых коммерсантов, и Лиска все время охраняла ее.

Они пришли домой, выпили, поели, повыли и решили больше не расставаться.

Когда они устали выть, Женя сказала: «Слушай стих, Лиска!» — начала читать:

Луна как бледная поганка Луна как блинная тарелка Луна есть матовая склянка На дымно-розовом пурпуре Просвечивающая белка Немного клейкая, в натуре Луна есть яблочных оладий Тончайший пар над крышей кухни Луна есть маленький пломбир С оттенком несколько вампирным И помидорным. Мусс и виски Летают взлуненные миски И Лунин точит зуб на пристава Он вылизал луну слюною декабристскою И оттого она так непристойна Что кажется, морковное пюре Двоится в стеклах совершенно серых… Собачьи песни, песьи пляски При поздних лунах, — это ли не цель! Но умолкаю, ибо Луна есть греческая губка. Луна есть место для свиданий И имя ей — Хлоплянкина. Немного красного вина, Немного солнечного мая. И, тоненький бисквит ломая, Тоньчайших пальцев белизна. Сплошная, цельная луна.