Счастье
Шрифт:
— В колхоз? — Славка сурово сжал губы. — Погоди, я вернусь — подумаем…
И уже с тележки, что застучала по жесткой глинистой дороге, Славка закричал:
— Про жеребца не забудь… В табун не пускай… После пашни к коновалу сведи, пусть вылегчает…
Уже подходя к дому, Пашка увидела за двором молодого парня, Петрушку из Григорова, весельчака, плясуна, «графа Чече», как прозвали его за потешные кривлянья и расшаркивания. Петруша прилаживал к хомуту постромки и покрикивал на жеребца.
— А, хозяюшка-молодушка, — раскланялся он перед Пашкой и покрутил над головой дырявой
Пашка хорошо знала Чече. Они часто вместе работали у Никодима на жнитве или в саду по сбору яблок. Чече неизменно был весел, объедался яблоками и, схитрив, высыпал корзины яблок и груш в крапиву или под бревна. А вечером приводил и угощал ребят.
— Чече! Ты зачем сюда? — недоумевая, спросила Пашка.
— Так точно. Граф Чече персонально! Приставлен вашим супругом для разных целей: вспахать, посеять, взборонить, дом сберечь и также хозяюшку соблюсти в полном здравии и спокойствии. А еще приказано персонально накормить меня завтраком и выдать обувку, одёжу… — и Петрушка показал на свои босые ноги.
В этот и другие дни, когда Пашка приносила Петруше в поле обед, она становилась центром внимания.
Парни из колхоза подходили к Петруше закурить.
— Как, батрачок, живешь?
— Чем-то хозяюшка кормит тебя?
— Мы с молодухой ладим. Я блины персонально получаю, — подмаргивал Петруша. — Только вот пашни дюже многовато — подавиться можно.
— Ничего, — хохотали парни и поглядывали на Пашку, — ты старайся. За хозяйкой не пропадет.
Пашка вспыхивала и зло кричала на Петрушу:
— Ну ты, граф Чече, разлегся! Запрягай лошадь!..
Парни со смехом уходили.
— Ого! Молодушка-то сурьезная!
Однажды утром Пашка прочитала на воротах надпись, сделанную дегтем: «Тут живет граф Чече, последний батрак в СССР, и молодая кулачка Пашка».
В тот же день Анисья ушла к младшей дочери.
Вечером Пашка выкинула из сеней Петрушкины опорки и сундучок с бельем.
— Слышь ты, граф Чече?! Уходи!.. И без батрака проживу…
Петруша блеснул белыми зубами и скорчил рожу.
— Не могу, хозяюшка! Уж такой обет персонально дал вашему супругу — блюсти вас и хранить до его приезда.
Он забрал опорки, сундучок и пошел устраиваться на сеновал.
Пашка стала сурова, неразговорчива с Петрушей, с соседями. От этой суровости страдали и вещи. Разлетались в черепки тяжелые корчаги с помоями; истошно крича, разбегались куры, взявшие привычку наседывать на яйцах; косилась, дрожала и не сдавала молоко корова, узнавшая тяжелую Пашкину руку. Однажды в сердцах Пашка метнула в бесновавшегося жеребца вилами. Жеребец оборвал аркан, сломал запор на воротах и вырвался на улицу. Обратно привел его Никодим. После этого он ежедневно являлся во двор и клал жеребцу на ляжки примочки.
Но, несмотря на все, дом лениво и неуклюже, как старомодный корабль, двигался вперед, тучнел от новых вещей, словно принимал на стоянках все новые и новые грузы.
И Пашка все больше ненавидела этот дом. Порой ее волновали сумасбродные мысли: забрать Ромку, уйти невесть куда, и пусть все добро идет ко дну, к черту. Пусть разбредутся и одичают куры, пусть корова ночует в крапиве, пусть побьют стекла
Подошло воскресенье, престольный праздник в Дубняках. Пашка решила гулять: наварила домашнего пива, нажарила кур, послала Петрушку сзывать подруг.
— Очень горько, но пир отменяется, — доложил, вернувшись, Петруша. — В колхозе сегодня рабочий день.
Вечером забежала Таня Полякова. От пива она отказалась, но рассказала много новостей. В колхозе заварушка. Сев приостановили — не хватает семян. Колхозники ходят драть корье. Недавно было собрание, и правление крепко поругали.
— Напринимали всяких в артель, как в богадельню, а они даже семян не принесли с собой. Загнали зернышки на базар, а сеять-то нечем! Вот и твой тестюшка Никодим, пришел сам-четвёрт, а зерна принес — курам на посыпку. Дунька с Григорием за него и взялись… «Прикарманил зерно! — кричит Дунька. — Залежалось оно в амбаре-то, мыши поди съели!» Обиделся Никодим. От злости заплакал даже, шапку на землю бросил: «Ненавистница ты, Дунька. Это все Пашка с мужем тебя подзуживают. Мало им, что ограбили меня, догола раздели, да еще со свету хотят сжить!»
— Так и сказал?.. Про меня и про Славку? — задохнулась Пашка.
— Так и сказал, — продолжала Таня. — Раскричался старик. К амбару колхозников повел, дверь открыл. И правда, закрома пустые, одна мякина. Да что ты, Паша? На тебе лица нет…
— Ты посиди… Я сейчас…
Пашка выбежала за дверь, прошла во двор и, озираясь, просунула руку в кучу соломы. Вот они, мешки, тугие, полные зерна. Мешки лежат с той ночи, когда они со Славкой перевезли их от Никодима, когда Пашка, не веря такому богатству, назойливо спрашивала: «Это все наша доля? Наша? Так много?»
По двору бродил захмелевший Петруша. Заметив Пашку, он многозначительно подмигнул:
— Эх, хозяюшка! Живешь ты, а что кругом делается — не чуешь…
В сенях он схватил ее за руку и зашептал:
— Беги, Пашка, брось все… Сожрут они тебя, как куропатку! С косточками, с потрохами!..
Паша испуганно вырвалась. «Ишь налакался!» — подумала она.
Вернувшись в избу, Пашка была задумчива и рассеянно слушала Таню.
Только когда подруга сказала, что Пашку «пропечатали и размалевали» в стенной газете, Пашка встрепенулась и раздраженно спросила:
— Дунька поди?
— Нет, не угадала! Подписано: Григорий Бычков.
— Григорий? — удивилась Пашка и, помолчав, подошла к печи и загремела ухватами. — Пусть пишут — плевать мне на них. Вот кур кормить пойду…
А наутро Пашка будто по делу отправилась к сельсовету. Стенгазета была прибита к стене огромными гвоздями. Пашка принялась искать, где же ее «пропечатали». Газета дрожала от ветра, и буквы выцвели на солнце. Кругом не было ни души. Пашка, как простынь с веревки, сняла газету с гвоздей и, сложив, торопливо сунула под фартук. Вечером, уложив Ромку спать, она расправила на столе газету и принялась читать.