Счастливчик Джим
Шрифт:
– Вам давно уже было известно о ее отношениях с Бертраном, так ведь? Я же знала, что вам известно. – Казалось, она вот-вот расхохочется.
– Да. А почему она вдруг вам рассказала?
– А почему не рассказали вы?
– Да разве я мог? Хорош бы я был! Что же все-таки заставило Кэрол рассказать вам все?
– Она возненавидела Бертрана за то, что он с ней не считался. Мне было все равно, как он жил до меня, но он не имел права держать на привязи и меня, и Кэрол. Она сказала, что Бертран звал ее провести вместе
Кристина говорила быстро и немного смущенно; чуть ссутулившись, она стояла спиной к витрине, заваленной бюстгальтерами, корсетами и бандажами.
Спущенный тент затенял ее лицо; она поглядела на Диксона лукавым взглядом, словно желая убедиться, удовлетворено ли его любопытство.
– Это благородно с ее стороны, не так ли? Ведь после этого Бертран не захочет на нее смотреть.
– Он вовсе ей и не нужен. По-моему…
– Что?
– По-моему, из ее слов можно было заключить, что теперь у нее есть кто-то другой. А кто – не знаю.
Диксон был уверен, что он-то знает; итак, распуталась последняя ниточка. Он взял Кристину под руку и повел по улице.
– Ну, хватит об этом, – сказал он.
– Но он еще много говорил ей о…
– Потом. – Лицо Диксона расплылось в счастливой ухмылке. – По-моему, вам будет приятно услышать следующее: отныне у меня с Маргарет все кончено. После одного случая – о нем тоже после – я убедился, что могу считать себя свободным.
– Как, вы хотите сказать, что совсем?…
– Я потом все расскажу, обещаю вам. Давайте сейчас не говорить об этом.
– Ладно. Но это правда?
– Разумеется, чистая правда.
– Ну, в таком случае…
– Верно. Скажите, как вы собираетесь провести сегодняшний день?
– Думаю, мне нужно ехать в Лондон. А что?
– Вы не возражаете, если я поеду с вами?
– Что это значит? – Кристина дергала его за локоть, пока он не взглянул ей в лицо. – Что происходит? Тут что-то кроется. Скажите, в чем дело.
– Мне нужно найти себе жилье.
– Зачем? Я думала, вы живете где-то поблизости.
– Разве дядя Джулиус ничего не говорил вам о моей новой работе?
– Ради Бога, расскажите все толком, Джим. Не томите меня.
Объясняя ей, в чем дело, он перебирал в уме районы Лондона: Бейсуотер, Найтсбридж, Ноттинг-Хилл, Пимлико, Белгрейв-сквер, Уоппинг, Челси… Нет, только не Челси.
– Я так и знала, что у него что-то на уме, – заявила Кристина. – Только не догадывалась, что именно. Надеюсь, вы с ним поладите. Но лучшего и придумать нельзя, правда? Скажите, вам будет трудно уйти из университета?
– Нет, не думаю.
– Между прочим, что за работу дает вам дядя?
– Ту, на которую рассчитывал
Кристина громко расхохоталась и покраснела. Диксон тоже засмеялся. Как жаль, подумал он, что все его гримасы выражают только ярость и ненависть. Эта минута действительно заслуживает гримасы, а у него нет ни одной, которой он мог бы отпраздновать такое событие. Пойдя на компромисс, он сделал гримасу «чувственный римлянин». Вдруг, заметив что-то впереди, он замедлил шаг и подтолкнул Кристину локтем.
– В чем дело? – спросила она.
– Видите ту машину? – Это была машина Уэлча, стоявшая почти посреди улицы, напротив кафе-кондитерской с зелеными полотняными занавесками и медными чайниками на подоконниках… – Что он тут делает?
– Он, должно быть, заехал за Бертраном и остальными. Бертран, после того как я с ним поговорила, заявил, что не станет завтракать под одной крышей со мной. Скорей, Джим, пока они не вышли оттуда!
Только они успели поравняться с витриной кафе, как дверь распахнулась, целая толпа Уэлчей высыпала наружу и, преградив им путь, заполнила весь тротуар. Один из Уэлчей, очевидно, был тем самым утонченным писакой Мишелем, который наконец-то появился на сцене перед самым закрытием занавеса. Он оказался высоким бледным юношей с длинными белесыми волосами, выбившимися из-под белесой кепки из бумажного бархата. Увидев Диксона и Кристину, все, за исключением, конечно, Уэлча, машинально отступили, чтобы дать им дорогу. Диксон ободряюще стиснул локоть Кристины и пошел прямо на них.
– Прошу прощения, – сказал он раскатистым басом водевильного дворецкого.
На лице миссис Уэлч появилось такое выражение, будто ее вот-вот вырвет; Диксон снисходительно поклонился ей. (Он где-то вычитал, что удача делает человека скромным, терпимым и добрым.) Инцидент был бы исчерпан, если бы Диксон не увидел, что, кроме Бертрана и Уэлча, здесь присутствуют соломенная шляпа и берет. Шляпа, однако, была на голове Бертрана, а берет на Уэлче. В этих уборах они стояли как окаменевшие, выкатив глаза, и напоминали Андре Жида и Литтона Стрэчи, вылепленных из воска рукой подмастерья. Диксон гордо выпятил грудь, готовясь обдать их уничтожающим презрением, но тут же согнулся в приступе хохота. Походка его утратила твердость, весь он как-то обмяк, будто в него всадили нож. Кристина тащила его за руку, но он остановился среди группы Уэлчей, медленно сгибаясь, как от боли, очки его затуманились, рот раскрылся, словно в мучительной агонии.
– Вы… – произнес Диксон. – Он…
Уэлчи шарахнулись в сторону и стали торопливо усаживаться в машину. Испустив стон, Диксон позволил Кристине увести себя. Сзади неслись скрежет и вой уэлчевского мотора.
Но Диксон и Кристина уходили все дальше, и скрежет становился все слабее, пока его не поглотили уличный шум и их собственные голоса.