Щепа и судьба
Шрифт:
Проводил ее взглядом, отметив про себя бурый цвет местами заляпанной грязью куртки, и даже в голову не пришло соотнести этот часто присутствующий в местном пейзаже оттенок с содержимым полученных мной писем. Да и что бы это дало? Любое гадание тем и хорошо, что несет в себе ту самую надежду, всегда оставляя хоть малый запас на благоприятный исход из любой самой плачевной ситуации. А когда ты имеешь в своих вспотевших от волнения руках уже готовый факт, чем-то похожий на приговор, то, как говорится, поздно пить «Боржоми», коль на диагноз это уже никак не повлияет.
Войдя в дом, тут же вскрыл конверты и вчитался в текст первого письма. Оно было на бланке одного из самых популярных в то время журналов, и содержание его сводилось к тому, что опус мой редакцию не заинтересовал. Только и всего. Стоило ли огород городить и сидеть зиму безвылазно у черта на куличках, чтоб удостовериться
Второй листочек на бумаге более скромного качества развернул уже с печальным чувством предсказуемости результата. Ждал столь же лаконичный отказ и приготовился столь же достойно и по-мужски воспринять его.
Однако… Не может быть… мою повесть редактор, чью фамилию из-за неразборчивого почерка так и не мог разобрать, вроде как одобрил. И даже… даже предложил поместить ее на страницах очередного регионального альманаха! Ура! Свершилось! Но, вчитавшись дальше, понял, мое бравое настроение изрядно подпортила следующая фраза с требованием сократить мое детище примерно вдвое.
Вот тут я по-настоящему возмутился. Как можно укоротить мой (мой!) труд, на сочинение которого было потрачено столько сил, не говоря о времени, душевных затратах и прочего, прочего. Это то же самое, что отрезать половину живописной картины, выставленной на суд зрителей, или отчекрыжить половинку от мраморной скульптуры. Они там что, совсем головку потеряли от успехов регионального плана?! «Так не поступают приличные люди!!!» — хотелось заорать мне во все горло. Но что толку? Кто это услышит и посочувствует?
Да и вопрошать из сельского дома сидящего в своем кабинете за несколько сот километров редактора было, по крайней мере, несерьезно. А со стороны могло и вовсе показаться приступом истерии. Потому в сердцах отшвырнул редакторскую цидульку в самый темный угол моей лачуги, но, одумавшись, мигом нашел послание и на сей раз бережно положил на стол, которому как никому было известно, сколько трудочасов провел в согбенном виде, покрывая чистые листы своими закорючками. Стол выразил свое сочувствие в понимающем скрипе, после того как одной рукой оперся на столешницу, прикидывая, стоит ли браться за кастрацию милой сердцу повестушки. Но иного варианта никто не предложил, а ждать положительного ответа из остальных журналов дело и вовсе бесперспективное. Так что, как говаривал один мой знакомый доктор, резать, батенька, и только резать. И уже снял с полки рукописный черновик своего опуса, как вдруг вспомнил о телеграмме, что впопыхах сунул в карман куртки. Вынул ее, раскрыл и несколько раз прочел коротенький текст. Родственники извещали, что бабушка очень плоха и врачи беспокоятся, доживет ли она до следующего утра. Вот те на… Занятый своими литературными героями совсем забыл о близком человеке. И нет мне за это прощения. Не помню как собрался и кинулся на дорогу, отмахал скорым шагом, пока меня не подобрал очередной лесовоз с традиционным грузом смолистых бревен. Так и состоялся мой въезд в город, но не на осляти, а на вездеходе военного образца. При этом вполне определенно понимал, моя жизнь тоже круто изменится. И пусть не принесу людям новое учение, но… А что скрывается за этим «но», ответить даже сам себе не мог. Но верил — меня ждут крутые изменения в самом скором времени, а потому пришло время воспринимать все вокруг происходящее по-новому и верить, что дальше будет жизнь столь же радостная и насыщенная. Именно вера не в свои собственные силы, а в мир, тебя окружающий, давала возможность не просто жить, а жить с ежедневной радостью без оглядки и сожаления.
Фабула переходная и потому печальная
Меня всегда удивлял православный праздник Успения. Непонятно, почему вдруг смерть Богородицы должна восприниматься как праздник. Лишь много позже дошла суть этого феномена. Не буду воспроизводить ее на бумаге, думается, каждый ответит на этот вопрос самостоятельно в зависимости от своего отношения
Коль мы заговорили на эту довольно интимную тему, то, как понимаю, тут никак не избежать и личных откровений. То есть придется хоть вкратце рассказать, кем была для меня моя бабушка. Рожденная в канун века двадцатого, воспитание от своих родителей получила она в традициях века уходящего, то есть девятнадцатого. Отсюда и ее несколько нелепое по отношению к дням сегодняшним восприятие иного, противного ее естеству мира. Имея предков по материнской линии из выслужившихся провинциальных дворян, то есть получивших свое дворянство за служебное рвение и, как тогда писали «непорочную службу», и шутки ради никогда не причисляла себя к числу российской элиты. Но из числа многих наших знакомых ее выделяло некое благородство не только в осанке и манерах, но сверх того ощущалась чистота нравственная, редкое в наши дни всепрощение и неподдельная доброта, каким-то непонятным образом уживающаяся в ней с порой чрезмерной строгостью и самопожертвованием во имя ближнего.
С другой стороны, мне до сих пор непонятно, за что судьба уготовила именно ей череду едва ли не библейских испытаний. Среди них были многолетние поездки по Ямальской тундре вслед за мужем, возглавлявшим геодезические экспедиции; затем долгое ожидание его с фронта, а потом из лагеря, куда он попал, как и большинство сограждан, по известной антинародной статье. И наконец, ранний уход из жизни всех мужчин нашей семьи, когда мне, подростку, пришлось оставаться за старшего. Но при этом она осталась неисправимой оптимисткой; критически, но не более того, воспринимала все исходящие сверху решения крестьянско-рабочей партии, однако служила, именно служила, а не работала в должности учительницы русского языка и твердо верила в свое предназначение, обладая столь редким в наши дни качеством — любить и уважать своих учеников.
Все последние годы своей жизни она пыталась поровну делить это чувство меж нами, внуками, оставшимися под ее духовной опекой, несмотря на неоднократные протесты нашей мамы, женщины, достаточно суровой и решительной. Между двумя женщинами, живущими под одной крышей, почти всегда устанавливаются довольно непростые отношения, и еще в детские годы мне пришлось осознать, насколько хрупок семейный мир при отсутствии в нем мужчины. Женская бескомпромиссность тех времен как следствие мрачной социалистической эпохи, а может, наличие довольно схожих характеров делало их во многом схожими, но в то же время отличными в житейских мелочах и привычках, отношении к нам, детям. Не вдаваясь в подробности, скажу, что меня, как старшего внука, бабушка несколько выделяла и, что называется, вела по жизни, насколько у нее хватало сил до последних своих дней.
По сути дела, она была единственным на свете человеком, которому я был по-настоящему дорог. И сейчас, даже будучи при смерти, она испытывала неловкость тем, что доставляла ряд неудобств своей неподвижностью, воспринимая хлопоты вокруг нее как проявление ненужного внимания и заботы. Она и этот мир покидала неспешно, как прожила все эти долгие годы, даже как бы степенно, без излишней суеты, зная, что выполнила все или почти все предназначенное ей свыше. Нет более грустного зрелища, чем осознавая собственную беспомощность, наблюдать за угасанием до боли любимого тобой человека. И хотя четко понимаешь естественность и неизбежность происходящего, когда, рассуждая логически, смерть должна принести избавление от забот и страданий, но при этом вряд ли кто из нас оказывается готов к расставанию с любимым человеком, которого все близкие обожали, боготворили и не представляли себе, как смогут остаться без ежедневного с ним общения. Тем более все мы поголовно не готовы к своей собственной смерти, сколько бы ни думали о ней.