Щит
Шрифт:
Я села на пол, подобрала ноги, чтобы суметь дотянуться до цепочки между лодыжками. Подумав, что кусачки, наверное, предназначались для костей, я просунула одно из лезвий в металлическое звено цепочки. Вставив его достаточно глубоко, я повернула рукоятки боком, чтобы упереть один конец в пол. Используя весь свой вес, я надавила как можно сильнее на верхнюю рукоятку. При первой попытке мои руки соскользнули. При второй попытке я ощутила, что металл поддаётся.
Я согнулась, чтобы поближе посмотреть на цепь, подвинула лодыжки к телу так, чтобы сесть в позу сапожника [14] .
14
«Поза сапожника» — это название одной из поз в йоге. Немного похоже на позу лотоса, но лодыжки не перекрещиваются — нужно сложить ноги ступня к ступне. Посмотрите картинки в гугле.
Вставив клещи (или что это такое было) обратно в то же звено, я снова навалилась всем весом на рукоятки. После двух попыток я сумела окончательно перерезать металл.
Однако цепочка на лодыжках была простой задачей.
Попытавшись и не сумев найти угол, под которым я могла бы проделать то же самое с запястьями, я поднялась на ноги. Забравшись под больничную койку, я плечом приподняла один угол корпуса. Зажав лезвиями кусачек органическую цепочку, которая соединяла мои запястья, я пристроила рукоятки так, чтобы они находились прямо под ножкой кровати.
К счастью, в кровати тоже имелось немало органики. Она была тяжёлой.
Пот струился по моему лбу, пока я устраивала это всё, держала металлический корпус кровати плечом, и он уже начинал вгрызаться в мышцы моей спины. К концу я скрежетала зубами, но почему-то боль в плече даже стала желанным отвлечением от той боли, которая парализовала меня прежде.
Я начинала паниковать. Прошло слишком много времени.
Меня засекут.
С этой мыслью я подставила рукоятки под ножку кровати и слегка ахнула, приподнимая её вес спиной достаточно высоко, чтобы получилось расположить рукоятки под нужным углом. Опуская как можно медленнее, я использовала пол и вес кровати, чтобы сжать рукоятки кусачек.
В первый раз все соскользнуло, и кусачки отлетели в сторону.
Позволив кровати упасть, я ползала в оранжевой полутьме, пока не нашла их снова. Вставив их в то же звено цепочки, в котором теперь образовалась маленькая трещинка, я сделала вдох, затем во второй раз подняла спиной основание кровати.
В этот раз я заставила себя сосредоточиться, задержать дыхание и игнорировать тошноту, крепко удерживая рукоятки в нужном месте.
Я медленно опустила кровать.
Вес её корпуса плавно сомкнул рукоятки, чисто перерезав металл. Я издала изумлённый смешок, с некоторым неверием уставившись на свои освобождённые руки.
Я немедленно подняла ладони к ошейнику, ощупывая его пальцами.
Я подбежала к зеркалу, оттолкнув кардиомонитор с дороги и примеряя кусачки к толстому металлу ошейника.
Нереально.
Я все равно попыталась подсунуть их под металл. Преуспела я только в том, что порезала себе шею так, что кровь потекла тонкой струйкой.
Уронив инструмент на стол, я обшарила ящики, доставая все, что находила, и приподнимая в оранжевом свете, чтобы рассмотреть
Вместо этого я нашла таблетки.
И что более важно с моей точки зрения, одежду — что-то вроде синей медицинской униформы, которая в таком освещении выглядела темно-оранжевой.
Я без раздумий оделась в неё, накинув длинную рубашку через голову и рывком натянув штаны. Я туго затянула шнурки на талии и подвернула штанины, затем побежала к двери и начала нащупывать замок или дверную ручку.
Ничего не было. Вся поверхность была цельной и, наверное, сделанной из того же зелёного органического металла, что и моя камера, хотя в таком освещении сложно было сказать.
Я подумала, не стоит ли заколотить в дверь кулаком.
Прижавшись ухом к двери, я ничего не услышала.
Затем я стала искать панель, но после нескольких минут ощупывания каждой стены в комнате вынуждена была признать, что панель управления находится снаружи. Я вновь принялась шарить по ящикам, когда дверь за мной внезапно распахнулась.
На долю секунды моё сердце воспарило…
Я повернулась, держа в руке маленькую пилу и единственный скальпель, который нашла во всей комнате. Снаружи комнаты было так же темно, как и внутри, и там вращалось ещё больше оранжевых ламп.
Там стоял Нензи, его глаза светились ярко-зелёным в этой оранжевой темноте.
— Элли?
— Какого чёрта происходит? — спросила я.
Мой голос напоминал рычание.
Тошнота усилилась.
Держась за живот той рукой, которая сжимала пилу, я выставила перед собой скальпель как оружие.
Если мальчик на это отреагировал, то я не увидела ни единого признака.
Я подавила захлёстывавшее меня отчаяние, ощущение безысходности при виде ребёнка здесь, сейчас, когда я так близка к свободе — впервые так близко за все время пребывания здесь. Я пыталась решить, что мне стоит сказать, когда он протянул руку.
— Иди сюда, Элли, — сказал он.
Его голос вновь звучал старше, по-взрослому.
— Зачем? — спросила я. — Зачем я должна идти? — я сама говорила как ребёнок.
На глаза навернулись слезы — отчасти от боли, отчасти потому, что я не могла поверить, что все ещё не закончилось. Сама того не ожидая, я ждала, что Ревик откроет ту дверь. Я была так уверена, что это будет он, что оранжевые лампы означали, что он наконец пришёл и спасёт меня.
— Мы уходим, — сказал он, словно услышав меня. — Сейчас же, Элли.
***
Затем мы бежали по коридорам, петляя через тёмные дверные проёмы и боковые проходы, где не было ламп экстренного освещения.
Я, спотыкаясь, следовала за Нензи, все ещё стискивая скальпель и пилу, все ещё босая и скачущая вприпрыжку, чтобы поспеть за его быстрым темпом.
Я ненавидела то, какой слепой я была, вынужденно полагаясь на глаза в помещении, освещённом лишь этим ржавым светом. Я искала каждую линию и поверхность, которую я могла увидеть, пока свет не исчез и не оставил меня в относительной слепоте.