Считаю до трех!
Шрифт:
— Вам работать нужно! — ответила Катя. — Деду Клаве укладываться помогать…
— Ну я присмотрю! — выпалил Лёшка. — Пусть остаётся!
— Чтобы с последней машиной приехал! — крикнула Катя, метнув юбчонкой через борт машины. — Чтоб приехал…
— Давайте на митинг! — кричали из толпы.
Вадим, Лёшка и Катин брат стали со всеми вместе.
— Внимание, товарищи! Внимание! — кричал высокий мужчина, и солнышко весёлыми зайчиками плясало на медалях, которые как чешуя покрывали его грудь. Он стоял за столом, покрытым красной материей, и стучал
Все стали хлопать в ладоши.
— Слово предоставляется директору нашего совхоза…
— Дорогие односельчане! — закричал директор с худым коричневым лицом и голубыми, как у деда Клавы, глазами. — Хватит нам жить по медвежьим углам! Сегодня мы сносим деревню, вернее, то, что от неё осталось, и переселяемся в наш новый, благоустроенный посёлок! Хватит нашим старикам жить в одиночестве! Хватит ребятишкам за восемь километров ездить в школу! Всё теперь будет по-новому! Дорого стали нам эти дома, — кричал директор, — но наша Родина ничего не жалеет для трудового человека. Дома, товарищи, настоящие, городские… В каждой квартире — ванна, газ!
— Да ну её, ванну, грязь размазывать, — сказали из толпы, — в ванне не попаришься…
— А для любителей строим баню — сауну. И кафе…
Он ещё долго говорил, какие в новых домах будут удобства. И приусадебные участки, и детский сад… И сарайчики, а для деда Клавы в подвале дома, где он будет жить, оборудована мастерская… И вообще, дед становится мастером народного промысла и у него будут ученики…
— А кто будет землю пахать? — сказал какой-то мужик в зелёной шляпе.
— То есть? — не понял директор.
— Да у вас всё кафе да ванны… А кто будет землю пахать? Сколь в ваших домах этажей?
— Пять.
— От земли высоко! Станут эти вот детишки заботу об ней иметь?..
Тут все загалдели, стали между собой ругаться, спорить…
— Робята! Робята! — закричал дед Клава. — Дайте я скажу! Дайте мне…
Он вышел к столу, снял шапку.
— Со слезами прощаюся я с этим местом! — закричал он и поклонился своему дому. — Здесь мы жили, здесь войну страдали, здесь помирать собирались, да вот не пришлось… Не в моих силах жить здесь одному! — крикнул он. — Нас ведь тут осталось две семьи. А деревня наша на полях как бельмо и простору тракторам не даёт! По преклонности возраста жить одни мы здесь не можем… Но деревню мне жалко! Ох как жалко…
Он вытер глаза шапкой.
— Но я прогресс понимаю… Эх! — закричал он. — Чего там — ломай!
Мелькнул красный флажок. Бульдозеры взревели, натянулись тросы, которыми были оплетены избы. Машины дёрнули.
Изба деда Клавдия застонала, заскрипела. Покосилась и поехала в сторону драночная крыша, вся позеленевшая от молодого мха.
— Стой! — вдруг закричал дед Клавдий. — Стой!
Он сунулся прямо под гусеницы бульдозера.
— Куда! — закричал водитель.
— Никак переселяться раздумал! — ахнула в толпе какая-то женщина.
— Дак уж избу-то совсем порушили.
— Ты что, с ума сошёл? — кричал бульдозерист.
Но
— Ты что под машину лезешь! — ругался на деда бульдозерист.
— Ой! — охнули в толпе. — Никак наличники сымает.
— Готовы всю избу в новую квартиру перетащить! — фыркнула какая-то девчонка, старше Лёшки.
— Крохобор, — подтвердил парень, что стоял рядом с ней, и тут же получил такой звонкий подзатыльник от мужика в зелёной шляпе, что даже наклонился. — Ты чё!
— Ничё! — ответил мужик. — Помалкивай, сопля немеренная, кишка тонка стариков учить.
— Ага! Больно здоровый выискался…
— На тебя здоровья хватит!
Лёшка смотрел, как суетливо, неловко отдирает старик наличники. Сыпалась краска, скрипели и ныли гвозди.
Пожилой тракторист вылез из машины, подал старику топор, а сам, закусив папиросу, стал отдирать резное украшение ломом. Дед Клавдий махнул топором раз, другой, да всё не в лад, всё мимо.
— Эх, — вздохнули в толпе, — ведь первый в наших местах плотник, а тут будто век топора не держивал…
— Поглядел бы я, как ты своё жилище рушить будешь, — сказал мужик в зелёной шляпе.
— А я что, не деревенский? Мы в посёлок только прошлым годом переехали…
— Ты молодой…
Дед Клавдий оторвал два наличника, отнёс их в сторону. Красивые резные доски оказались такими большими, что дед их едва тащил.
Ему помогли уложить их на землю. Лёшка посмотрел, как нелепо они лежали на траве.
— Ну всё, что ли? — торопили бульдозеристы.
— Счас, счас, — суетился старик. — Это ведь память, отец мой резал перед империалистической…
— Да куда ж ты их денешь?
— На балкон! Мне балкон в квартире даден.
— Дак он не для хламу!
— Рази это хлам? — растерялся дед.
— А то нет? — засмеялись в толпе. — Гнильё одно деревянное.
Старик уронил деревянный гребень от наличника.
— Отец мой резал. Мастер он был, я к старости только так резать научился… Неужто хлам?
— Не слушайте! Не слушайте никого! — сказал вдруг Вадим и, отодвинув Лёшку, шагнул к старику. — Кого вы слушаете? — сказал Вадим. — Кого? — И он глянул на толпу так, как смотрел в городе на Лёшкиного отца, словно тут никого не было… Или как на иностранцев, когда говорил, что они ничего в искусстве не понимают.
— Эх вы! — сказал мужик в зелёной шляпе, помогая старику поднять доски на машину. — Ещё спохватитесь.
— Это искусство! Народное искусство, — сказал директор и сам стал отрывать третий наличник.
— Да ладно! — сказал дед Клава. — Чего уж теперь. Ломай!
Трактора натянули тросы, изба накренилась ещё больше, крыша поползла в сторону, и вдруг разом, как картонный домик, всё повалилось и стало раскатываться по брёвнышкам. Туча пыли взвилась над горой обломков и щепок.
Ошалелый кот выскочил неизвестно откуда и взлетел на дерево.