Считаю до трех!
Шрифт:
— Давай, дочка, чагу! — прогудел он. Второй призрак снял странную шляпу с головы, и Лёшка увидел Катю.
Она сняла с плеч котомочку и вынула оттуда какие-то чёрные комки.
Егерь зажёг в очаге маленький костерок и бросил комки в огонь. Белый странного запаха дым стал подниматься к потолку и пополз к двери.
— Открывай, не бойся, сейчас комары мигом улетят, они этого дыма не любят… — гудел Антипа.
— Да уж мы чуть не в костёр лезли! — пожаловался художник. — Не помогает.
— Дым не всякий комару страшен, а только этот,
— Петя! — спохватилась Катя. — Петя, что ты там стоишь. Вот познакомьтесь. Это Петя.
— Столбов! — сказал третий призрак, снимая накомарник с кудлатой головы.
— Ну, спасибо вам! Ну, спасибо! — приговаривал Вадим. — А ты, Петя, внук деда Клавдия?
— Ну, не совсем, хотя, конечно, внук!
— Клавдий во время войны детишек из пионерского лагеря от немцев прятал. Там Петра отец был, — объяснил Антипа. — Вот вам жидкость от комаров.
Егерь поставил на стол бутылку.
— Подальше от огня держите и сильно не мажьтесь: она кожу разъедает.
— Ты же с экспедицией приехать собирался? — спросил опять Вадим.
— Собирался, да не утерпел, сам приехал… — засмеялся Петька.
— И хорошо, что приехал! — Катя развешивала на нарах пологи. — Его дед Клавдий уж так ждал, так ждал.
Вадим внимательно посмотрел на Лёшку, на Катю и вдруг сказал:
— Я вижу, не один дед.
Катя покраснела, так что на ресницах выступили слезинки, и сказала:
— Конечно, не один Клавдий!.. Ещё и бабушка Настя. Вот!
— Разумеется! — подмигнул Лёшке Вадим.
«Чего он мне-то подмигивает, — насупился Лёшка. — Что я, дурак, что ли? — думал он. — Будто я не понимаю: этот Петька приехал раньше из-за Кати!»
— Нынче весна ранняя, всякая нечисть летающая рано поднялась, — гудел Пророков. — Прошлым годом по сю пору ещё снег в оврагах лежал, а нынче уже косят, да и то поздно: сохнет всё! Теперь опасайся, чтобы торф не загорелся…
— Ну что ж ты! — сказал Вадим Лёшке. — Мечтал быть барменом, а гостей не угощаешь, не профессионально!
Лёшка покраснел, а все неловко замолчали.
«Ну зачем он? Зачем про бармена? — Мальчишка глянул на Столбова, и ему показалось, что тот ухмыляется. — Зачем он из меня слугу делает? Ну, мечтал быть барменом, ну и что! Здесь же не бар. И этот стоит, ухмыляется. Встретились бы мы на татами — я бы ему показал!»
— А что это — барменом? — спросил некстати Антипа. — Повар, что ли?
— Около того! — сказал Столбов. — Кофе заваривает, коньяк разливает.
— И это мущинское дело? — удивился егерь. — Чудеса. Я ещё до войны был в Москве, так там здоровенный мужик в швейцарах стоял. Я говорю: «Дело-то у тебя какое?» — «Двери, — говорит, — открываю». — «И всё?» И всё, и ещё ему чаевые дают. И не стыдно! Здоровый бугай! На нём пахать можно.
— Я вам, Алик, помогу! — засуетилась Катя. — Пойдёмте.
— И я, — встрял
— Да сиди уж, — не выдержал Лёшка.
— А чего?
— Сиди, Петя! Ты — гость, — успокоила его Катя. — Алик, возьмите накомарник. — Она подала Кускову странную шляпу с густой сеткой из чёрного волоса.
Вадим примерял такую же.
— А что, Альберт! — приговаривал он. — Мы теперь с тобою как турецкие принцессы в чадрах.
— Мне тут привезли накомарники фабричные, но у них сетка из тюля, — стал объяснять старый егерь. — Из материи. От дыхания материя к лицу липнет, и жрёт тя комар как хочет. А волосяной накомарник пузырём стоит. И не душно, и не лезет никто… Только теперь конского волоса хорошего не стало.
— Можно нейлоном заменить, — авторитетно сказал Петька. — Леска же теперь нейлоновая…
— Конечно…
Лёшка и Катя не слушали, чем кончится разговор, они пошли разогревать кусковскую стряпню.
Кусков торопился, уронил крышку в огонь. А Катя всё делала спокойно и быстро.
— Странный какой этот художник, — сказала она Лёшке.
— Чем? — удивился мальчишка.
— Нехорошо, конечно, так говорить, — сказала Катя, — но зачем он вас с Петей поссорить хочет?
— Как это? — не понял Кусков и даже перестал мешать варево.
— Не знаю, — сказала девочка. — А вот только кажется мне — не хочет он, чтобы вы подружились.
Они стояли у костра молча.
«А может, и правда он нас поссорить хочет, — думал Лёшка. — Может, он хочет, чтобы я только с ним дружил и больше ни с кем».
— А ты хочешь, чтобы я с Петькой подружился? — спросил он у Кати.
— Очень! Он очень хороший, только немного фантазёр!
— Ладно, — сказал Кусков великодушно.
Он хотел добавить: «Только ради тебя!», но не добавил.
— Вот и хорошо. — Катя длинной палкой сняла с костра ведро. И они понесли его в избушку.
Антипа Пророков уже достал из мешка свою чашку и ложку. Петька расставил на столе разнокалиберную посуду.
«Эх! — тоскливо подумал Кусков. — Вот пригласить бы Катю на чай, как тогда у Вадима пили. Чтобы сахарница серебряная и ложечки и чтобы белые салфетки и бисквиты… Она бы ахнула и на этого Петьку смотреть бы не захотела».
Застучали ложки.
— Хорош кондёр! — похвалил старый егерь. — Просто замечательный! — И, наклонившись к Лёшке, прошептал: — А ты его солил?
Кусков попробовал: есть было совершенно невозможно.
Сгорая от стыда, он кинулся за солью.
— Ничего, ничего… — гудел Антипа. — Недосол не пересол. Пересол на спине, а недосол на столе.
Столбов улыбался во весь рот.
— Эх ты! — сказал он Лёшке. — Стряпуха!
— Я? — взвился Кусков. — А ну выйдем!
— Да вы что! Вы что! — как железной плитой, придавил Антипа рукою Лёшкины плечи.
— Ну чего ты? — ещё шире улыбаясь, удивился Столбов. — Подумаешь, недосолил! Ерунда! Чего ты обижаешься? Дурачок!
— Я дурачок? — опять попытался вскочить Кусков.