Считаю до трех!
Шрифт:
Он, понурив голову, поплёлся в комнату, Кусков двинулся за ним.
— Нету Алёши, — с тяжёлым вздохом сказал Колька. — И где он — никто не знает. Папа поехал в милицию заявлять, а мама в морг, где покойники лежат. Она плачет всё время.
Кусков увидел, что в комнате у матери постель не смята, — значит, спать не ложилась, зато здесь на его диване валялась Колькина одежонка.
«Ну вот, — подумал Лёшка. — Не пустует моё место. Нечего мне тут делать». Но странное дело: не было у него злости на этого малыша,
— В морг поехала! — усмехнулся он.
— Ага! — кивнул мальчишка. — А меня тут оставили. Если, мол, Алёша жив и придёт, его надо покормить. Вот я сижу, жду, обед грею.
— Спички детям не игрушка!
— Я всегда сам разогреваю! — сказал Колька. — Я не спичками, а электрозажигалкой. Она как пистолет: ты-дых — и загорелась.
— Где ж ты научился? — спросил Лёшка. Раньше он никогда с такими малявками и не разговаривал.
— Чему война не научит, — по-стариковски вздохнул Колька.
— Кто так говорит?
— Не говорит, а говорил, — опустил голову Колька. — Дедушка мой говорил, у него потом осколок стронулся…
— Куда стронулся? — спросил Лёшка и вспомнил тот чугунок, что бабушка подняла.
— «Куда»… В сердце, куда же ещё! Тебя как зовут?
— Иванов, — торопливо ответил Лёшка.
— Ты есть будешь? Папа целую кастрюлю щей наварил.
— Он у тебя и щи варить умеет? — зло усмехнулся Алёшка.
— Он всё умеет, — гордо ответил Колька. — И шить, и стирать, и полы мыть… Он же моряк!
«Какой он моряк!» — чуть было не сказал Лёшка, но глянул на жиденькие плечишки и пушистый Колькин затылок и не сказал.
Мальчишка, натужившись, снял с плиты кастрюлю, перетащил её на стол, поставил тарелку.
Высунув от усердия язык, отрезал большой ломоть хлеба.
— Садись, ешь, — позвал он Лёшку.
— Да я не хочу!
— Ну вот! Хлеб уже отрезанный, а ты отказываешься, так нельзя, раз хлеб уже отрезали… Я тебе уже всё налил… Садись! Несолёно? — спросил Колька. — Папа всегда посолить забывает.
Он взял щепотью соль и потрусил её над Алёшкиной тарелкой. Кусков подивился, какие у него маленькие пальцы.
— Ты не бойся! — перехватил его взгляд Колька. — Я руки мыл.
— Слушай… — Лёшке кусок был поперёк горла. — Ты всегда такой был?
— Какой?
«Как старичок», — чуть было не сказал Кусков, но осёкся.
— А игрушки у тебя есть?
— Ого! Ещё как есть! — просиял Колька. — Целый чемодан! Мало что чемодан! Мне в детдоме кахей подарили!
— Что?
— Кахей! Настольный!
— Не кахей, а хоккей! — поправил Лёшка. — В каком это детдоме?
— Ну я же в детдоме жил, когда дедушка умер. Меня же не с кем было оставлять, когда папа работал.
— Давай сыграем, — предложил Кусков.
— Ага!
Колька помчался в другую комнату,
— Там коробка запечатанная, — сказал, потупясь. — Только ты не сердись, Иванов. Она запечатанная.
— Тебе что, её не открыть? — не понял Кусков.
— Чего там открывать! Бумажку разорвал, и всё…
— Ну так открывай!
— Я хотел с Алёшей! — прошептал Колька.
Кусков положил руку на пуховый Колькин затылок. И мальчонка вдруг всхлипнул и, обхватив Кускова, прижался к нему.
— Ты чего? Ты чего это? — растерялся Лёшка.
— Это он из-за нас ушёл! — поднял к нему мокрый нос Колька. — Это он нас не хочет!
— Да что ты!
Лёшка совсем не знал, что ему делать, только гладил Кольку по спине, где острыми бугорками вздрагивали лопатки.
— Кто тебе сказал, что он тебя не хочет?
— Папа! Он ещё сказал вчера, что если так, то, конечно, мы уйдём! Потому что нельзя Алёше жизнь ломать! Насильно мил не будешь. А я уходить не хочу!
— Ну и живи! Кто тебя гонит? — говорил Лёшка. — Живи на здоровье! Теперь у тебя всё есть: и мама, и папа… Вот книжки, — он показал на свою библиотеку из двадцати книжек, где в основном были тоненькие «Самбо для всех» или «История дзюдо». — Ты читать умеешь?
— Не-а!
— Научишься — прочтёшь. Вот тут стол письменный! Где-то тут фломастеры были — бери, рисуй!
— Нет! — сказал решительно Колька. — Здесь ничего трогать нельзя. Алёша может обидеться!
— Да ты что! Он не жадный, ему не жалко!
— В том-то и дело, — всхлипнул Колька. — Я хочу с Алёшей! И с папой! И с мамой! Чтобы все были вместе: и папа, и мама, и Алёша! Чтобы всех было много: и мам, и пап, и сестрёнок, и братишек, и дедушек, и бабушек…
— Ну что ты зарядил! Лёша теперь занят! У него другая жизнь…
— Тогда мы уйдём! — упрямо повторил Колька.
— Никуда ты не уйдёшь! — обозлился Кусков. — «Уйдём»! Никуда вы не уйдёте! Сиди и пользуйся!
— Иванов! — закричал ему вслед Колька. — Ты чего обиделся? Иванов! Если Алёшу встретишь, пусть домой идёт! Я ему кахей подарю! Пускай скорее идёт, а то мама очень плачет и капли пьёт!
— Ну, видал? — спросил Штифт, потупясь, словно это он был виноват в том, что Колька теперь жил у Кусковых. — Плачет всю дорогу! Вчера ещё в окно взялся кричать: «Алёша! Алёша!», страдает! А может, слушай, ты это…
— Что! — закричал Кусков. — Что «это»!
— Ну это… Назад придёшь? А?
— Не для того я уходил! Ишь какой! Да у меня сейчас, может быть, только настоящая жизнь и начинается! А этот поплачет — перестанет, от слёз крепче спать будет! Буду я ещё на чьи-то сопли внимание обращать! — кричал Лёшка. — Да если хочешь знать, если бы я на соревнованиях был таким лопухом, как ты, и думал, что делаю кому-то больно, я бы никогда не стал чемпионом!