Сделка
Шрифт:
— Ты прекрасно знаешь, что это значит. Это значит, он рядом, он уходит и возвращается, знает, как вести разговор, знает, когда можно взять меня за руку, и все это вовремя, и не позже, а ты — жлоб, он ведет себя так, как я хочу, учитывает мнение окружающих, и все-все-все, а ты — жлоб, и не дает себе воли увлечься мной больше, чем увлекаюсь им я, и в этом он чертовски прав на сто процентов, а ты — жлоб, ведь знаешь, что я имею в виду, так зачем же вести себя, будто ты выше меня в чем-то, и не делай из меня зверя, а то не поздоровится, ты — лгун и трепался об одном, когда я собиралась улететь, и ни разу с тех
Я убежал от нее.
Я должен был или убить ее, или убежать.
Что нашло на нее? Все началось как нормальный спор. В ней, как и во мне, копились раздражение, гнев, притворство, усталость, пока — Т-Р-А-Х!
Вечером после ужина, мы с Флоренс сидели у телевизора, пришла Ирэн, служанка, и сказала, что на телефоне кто-то из офиса.
Я встал и пошел к аппарату. Затем внезапно остановился, поняв, что это Гвен, и сел. Ирэн ждала ответа, я сказал ей, чтобы она передала, что я иду. Затем я пошел в бар и, чтобы потянуть время, налил себе бокал. Я уговаривал себя: не торопись. Подумай. Чего ждать от женщины, которая так тебя презирает и ненавидит? Я отпил из бокала.
Мелькнула еще одна мыслишка, довольно пакостная, но, должен признаться, долго в уме не задержалась. Неделю назад журнал прекратил мне платить за помощника. Если Гвен должны заплатить за эту неделю, то это должен сделать я. Не разумом, а сердцем я понимал, что если я не заплачу, то она соберется и уедет назад, в Нью-Йорк. Другими словами… другими словами…
Другими словами, а при чем тут, собственно, эти мысли? Я допил вино. Одной своей половиной я ненавидел ее, другой — был без ума от нее. Такого со мной еще не бывало. И так сильно я еще никого не презирал. И ни из-за кого не бывал так взбешен. Еще одна порция презрения, и я не выдержу. Я взял трубку.
Голос Гвен звучал ангельским переливом. О Боже!
Она попросила прощенья. Я подумал, что она пьяна, и ничего не ответил, наказывая ее.
— Эдди, Эдди… — позвала она. — Ты меня слышишь?
— Да, — сказал я.
— Кроме тебя, у меня никого нет.
Вот это новость!
— Неужели?
— Никто, кроме тебя, не может вынести мой характер, папочка, — протянула она жалобно. — Я поняла, о чем с тобой нельзя говорить и где предел.
Я опять промолчал.
— Я подумала, а что, если я поделю себя пополам и буду тебе просто помощницей, буду печатать все, что ты скажешь, выполнять, что прикажешь. Никаких споров, собственных мнений и критики. Будто я работаю у тебя. И это будет наше с тобой время. Как ты думаешь, если так сделать, то, может, получится, Эдди?
Я молчал.
— Эдди, ты еще не повесил трубку? У меня есть только ты, Эдди.
— Сомневаюсь.
— Забудь ерунду, что я наговорила.
— Хорошо, — сказал я и повесил трубку.
Такого тона у нее еще не бывало. Я и не знал, что в ней это сидит.
Когда я вошел в комнату, Флоренс взглянула на меня: «Офис мог бы и не беспокоить тебя по ночам!»
Глава третья
Говорят, что жизнь человека неделима. Но договор, предложенный Гвен, какое-то время работал.
Затем Флоренс начала замечать что-то неладное.
Однажды мы ждали супругов Солофф на бридж. Заканчивали ужинать, игла проигрывателя царапала последние миллиметры второй стороны пластинки, которую мы ставили во время трапезы. Флоренс начала покашливать, прочищая горло, хотела что-то сообщить. Я не торопил ее. Днем я был на пляже с Гвен, и сейчас хотел соснуть десяток минут до игры. Игрок из меня никудышный — я страшно невнимателен. Флоренс же чертовски хорошо играет. Поэтому я играю редко. И поэтому на моем фоне она блистает.
Но этим вечером перед Солоффами ей надо было что-то сказать мне; за бокалом «Драмби» она решилась и открыла рот.
— Дорогой, — сказала она, — ты говоришь сам с собой.
— Я всегда говорю сам с собой.
— Все мы не без греха. Но у тебя это превысило норму.
— Ах, Флоренс, ну зачем усложнять? — Я почувствовал облегчение. И это все, что она хотела сказать?
— Ты постоянно шевелишь губами.
Последние дни я яростно спорил сам с собой, но не подозревал, что мой внутренний спор заметен со стороны.
— Эллен тоже заметила, — добавила она. — В офисе все в порядке?
— Как обычно.
— С тобой что-то происходит. Определенно. Доктор Массей ни о чем тебе не говорил?
— А о чем он должен сказать? — Доктор Массей был наш семейный зубной врач.
— Сегодня я ходила к нему на осмотр, и он рассказал мне, что ты скрипишь зубами и что делаешь это уже долгое время. Разве он ничего?..
— Может, и говорил. Да, да, припоминаю…
— По его словам, сейчас это в порядке вещей. Возраст неуверенности и тому подобное. Но я думала, что уж в нашей-то жизни никаких трений…
— Никаких, никаких! — заверил я ее торопливо.
— Эванс! — произнесла она своим предназначенным для серьезного разговора, изменившимся голосом. — Ты не дал мне договорить.
— Я знаю, что ты хочешь сказать.
Ее менторский тон всегда действовал мне на нервы.
— Меня раздражает твой самоуверенный тон, — сказала она, став очень терпеливой.
— Солоффы уже подъезжают, наверное, — сказал я.
— Эванс, сейчас 8.20, а они не приедут раньше 8.30, у нас еще есть время. Не увиливай!
Господи, еще десять минут, подумал я.
— Флоренс, а что, если?..
— Ты постоянно прерываешь меня на середине предложения, — сказала она, прерывая меня на середине предложения. — Я ничего не имею против, когда ты шепчешься в одиночку, но при гостях, особенно при Солоффах, которые все замечают и говорят об этом на каждом углу…
— Какого черта мы их пригласили, если они такие сплетники?
— Они отлично играют в бридж, а ты делаешь это снова.
— Что снова?
— Прерываешь меня. И так каждую ночь.