Седьмая жена
Шрифт:
– Мне бы хотелось поскорее начать работу, – сказала Голда, высвобождаясь и оборачиваясь к Меладе.
– Ты не хочешь ничего узнать о матери? о брате? о деде с бабкой? – спросил Антон.
– Может быть, позже. В обеденный перерыв. У меня будет обеденный перерыв?
– Конечно.
– Мне сказали, что задание очень ответственное. Не, хотелось бы ударить в грязь лицом. Мы и так потеряли много времени на дорогу от лагеря.
– Хорошо, – сказала Мелада. – Ты можешь начать с этой полки. С буквами «А» и «Б» у тебя не будет трудностей – они занимают одинаковые места
– Я справлюсь. Только… Последний вопрос… Здесь довольно жарко. Могу я расстегнуть верхнюю пуговицу на блузке?
– Да. И я не думаю, что на это нужно специальное разрешение.
– Что вы!.. Обязательно. Форма одежды – важнейший параграф внутреннего устава.
Голда подвинула к полкам маленькую стремянку, забралась на нее, потянулась к книжным корешкам. Антон подумал, что даже в тот день, когда она упала с велосипеда и он, отирая ей кровь с лица, несся с ней в больницу и держал ее за руку, пока хирург зашивал ей разорванную губу, он не испытывал к ней такой щемящей жалости.
– Теперь вы видите? – тихо сказала Мелада.
– Да.
– Вы должны увезти ее.
– Но как?
– Есть люди, которым нравится, чтобы за них все решали другие. Или устав. Один для всех. Таким в этом лагере очень хорошо.
– Если я обращусь к вашим властям, они опять придумают какую-нибудь отговорку.
– Но есть слишком самостоятельные. Вы рассказывали, что в детстве она всегда требовала: «Сама», «Я сама». Таким там очень нелегко. Она пытается себя переломить, но добром это не кончится.
– Я пригрожу сообщить всю историю газетам. Скандал может попасть на первые полосы.
– Вряд ли это поможет. И потом, ваша Голда останется на всю жизнь с клеймом беглеца-неудачника. Всегда будет под подозрением. Нет, нужно все сделать тихо. Ведь теперь вы все про нее узнали – где она, чем занимается. Она засвечена. Нет смысла держать и прятать. Я знаю нужных людей, которые могут помочь. Даже мой директор в «Интуристе». Если сам не поможет, подскажет, к кому нужно пойти наверху. Если хотите, я могу позвонить ему прямо сейчас.
– Да, пожалуйста.
– Заведующая разрешила мне пользоваться ее телефоном. А вы побудьте с дочерью. Сколько лет вы с ней не виделись? Три года? Хорош отец. Десять раз подумаешь, оставлять ли ребенка от такого.
Она вышла.
Антон осторожно приблизился к Голде. Каким образом наморщенный лоб может помочь в решении трудных жизненных задач? Улучшается кровоснабжение мозга? Или старческие морщины автоматически добавляют старческой умудренности? А эта манера – чуть потрясти головой, не соглашаясь с собственными мыслями, – от кого она подцепила ее? Кажется, у жены-1 в студенческие годы был похожий жест. Но потом пропал. Когда она научилась во всем с собой соглашаться. А спорить только с ним, с Антоном.
– Могу я тебе помочь?
– По уставу это не разрешено.
– Но хотя бы подержать снятые книги. Ты можешь использовать меня как неодушевленный книжный шкаф.
– Трудности начались гораздо раньше, чем я ожидала. Уже с буквы
– Это можно было предвидеть.
– Ясно, что Генри Адамс должен идти после сборника Кобо Абэ. Потом я поставлю сказки Андерсена. Но куда пойдет Айзек Азимов? По английскому алфавиту он должен стоять в конце полки «А». А по русскому – в середине.
– Мы все очень волновались первые три дня. Мать, я, дед Козулин. Пока нам не позвонили из посольства.
– Но и дальше не легче. Смотри – тут у них книги Олдингтона, Олдриджа, Джейн Остин. По-русски они все вообще начинаются на «О». А вот еще вынырнул Кингсли Эмис. Этого-то куда?
– Отложи его пока в сторону. Пабло-Педро и Линь Чжан передают тебе привет.
Суслик у норки испуганно вскинул голову, огляделся, раздувая ноздри.
– Они согласились плыть со мной. Мы приплыли на дедовой яхте. На «Вавилонии». Ты могла прочесть о нас в газете.
Она достала из кармана комбинезона огрызок карандаша, быстро написала что-то на библиотечной карточке, протянула ему.
«Не надо называть имен».
– Мы ни от кого ничего не скрываем. Меня очень хорошо встретили в Ленинграде. Наши деловые предложения приняты с восторгом. Как видишь, мне даже дали персональный автомобиль и переводчицу.
Голда снова взялась за карандаш.
«Не доверяй ей! – прочитал Антон. – У нее спрятан микрофон!»
В ответ на его недоверчивый взгляд она энергично закивала и несколько раз ткнула себя пальцем – «Вот здесь, вот здесь!»
Антон хотел сказать, что она ошибается. Что там у Мелады нет никакого микрофона и он имел возможность убедиться в этом своими глазами и своими руками не далее, чем сегодня утром, когда они остановились на короткий привал в лесу. Но передумал. Лучше для виду во всем соглашаться. Он перевернул карточку и написал:
«Ты хотела бы вернуться домой?»
Она задумалась. Потом долго писала что-то в ответ. Он прочел:
«Я разучилась думать так далеко вперед. Только на час, на два. Самое большее – до конца дня. Дальше нет смысла. Потому что всегда может загореться надпись и поменять все роли».
– Тебе нечего бояться, – тихо сказал Антон. – Я говорил с людьми из Агентства. Они поклялись, что ничего не имеют против тебя. Может быть, зададут несколько вопросов. И это все.
Голда снова взялась за карандаш. Но в это время из коридора донесся тяжелый стук шагов. Она поспешно начала рвать карточку, сунула клочки между страницами Аристотеля. (Кто – когда – откроет его в Великих Луках?)
В зал вбежала взволнованная заведующая, отвела Антона в сторону.
– Мистер американец! Товарищ сэр гражданин! Там с Меладой Павловной что-то случилось около телефона. Нехорошо ей. Прямо вся корчится и сказать ничего не может. Уж не съела ли она чего в нашей столовой? Для непривычного человека это беда.
Мелада лежала на диване в кабинете заведующей. Она лежала неподвижно, только лицо с закрытыми глазами подергивалось от сдерживаемых конвульсий. Зеленое платье некрасиво задралось с одной стороны, открыв подвязку. Белый след зубов на руке медленно наливался красным.