Седьмой крест
Шрифт:
– Не подать ли вам вино в зал? – спросила она.
Георг впервые посмотрел на нее: молодая женщина в темном платье. На ее лице, хотя и оживленном, было утомление. У нее была упругая грудь, нежная шея. Что-то чудилось в ней знакомое, почти близкое. Какую женщину из его прошлого напомнила она ему? Или это было только воспоминание о той, кого он желал встретить? Едва ли оно было особенно горячим, это желание.
– Нет, лучше принесите мне вина сюда, – ответил он.
Он сел так, чтобы ему был виден опустевший сад. Он ждал, пока молодая женщина не вернулась с вином. Нет, он не ошибся, она нравилась ему, насколько ему в эти минуты могло что-либо
– Отдохните.
– Да куда там, у меня целый зал народу. – Однако она оперлась коленом на стул, а локтями – на его спинку. Ее ворот был сколот дешевым гранатовым крестиком. – Вы работаете где-нибудь тут? – спросила она.
– Я работаю на барже.
Она метнула в него беглый, но пристальный взгляд.
– Вы не здешний?
– Нет, но у меня тут родственники.
– Вы говорите почти так, как говорят у нас.
– Мужчины в нашей семье всегда берут себе жен отсюда.
Она улыбнулась, но лицо продолжало оставаться чуть печальным. Георг смотрел па нее, а она предоставляла ему смотреть.
На улице остановился автомобиль. Целая толпа эсэсовцев прошла через сад в зал. Молодая женщина едва взглянула на них; ее опущенный взор упал на руку Георга, сжимавшую спинку стула.
– Что это у вас с рукой?
– Несчастный случай, и не залечил как следует.
Она взяла его руку так быстро, что он не успел выдернуть ее, и внимательно осмотрела.
– Вы, наверно, порезались о стекло, рана легко может опять открыться. – Она выпустила его руку. – А теперь мне пора в зал.
– Таких знатных гостей не заставляют ждать!
Она пожала плечами:
– Видали мы таких! Нашли чем удивить.
– Вы насчет чего?
– Да насчет мундиров.
Она отошла от стола, и Георг крикнул ей вслед:
– Еще стакан, пожалуйста!
Стало сумеречно и холодно. Она должна вернуться, подумал Георг.
А официантка, принимая заказы, думала: что это за человек сидит в саду? Что он натворил? А ведь что-то натворил. Она держалась с посетителями независимо и обслуживала их с веселой ловкостью. На барже он, конечно, недавно. Он не лгун, но он лжет. Он боится, но он не трус. Где он так поранил себе руку? Он вздрогнул, когда я взяла ее, и все-таки посмотрел на меня. Я видела, как он сжал кулак, когда проходили эсэсовцы. Верно, недаром.
Наконец-то она принесла Георгу еще стакан вина. Все в нем было странно, но глаза не были странными. Она ушла не спеша, чтобы его взгляд охватил ее всю целиком, и вскоре вернулась.
А Георг продолжал сидеть в холодных сумерках, он и ко второму стакану еще не прикоснулся.
– Зачем же вам третий стакан?
– Это не важно, – сказал Георг и сдвинул стаканы. Он взял ее руку. На ней было только одно узенькое колечко со скарабеем на счастье, такое колечко можно выиграть в ярмарочной лотерее. Он спросил: – Мужа нет? Жениха? Друга?
Она трижды покачала головой.
– Не было счастья? Плохо кончилось?
Она удивленно посмотрела на него.
– Отчего вы думаете?
– Ну, оттого, что вы одна.
Она слегка дотронулась до груди возле сердца.
– Вот где все похоронено, – и вдруг поспешно убежала.
Когда она была уже у двери, Георг позвал ее обратно. Он дал ей разменять деньги. Она подумала: значит, и не в деньгах дело. И когда она, скрипя гравием, вернулась в темный сад в четвертый раз и принесла ему на подносе сдачу, он набрался храбрости:
– Есть у вас тут комната для посетителей, где бы можно было переночевать? Тогда я бы не потащился в Майнц.
– Здесь, в
– А там, где вы живете?
Она выдернула руку п взглянула на него почти сурово. Он ждал резкого ответа. Но, помолчав, она сказала просто:
– Хорошо, – и добавила: – Подождите меня здесь. У меня еще есть работа. Когда я выйду, идите за мной.
Он стал ждать. Надежда на то, что его побег, может быть, все-таки удастся, сливалась с радостным волнением. Наконец она вышла в темном пальто. Она ни разу не обернулась. Он шел за пей по длинной улице. Начался дождь. Почти оглушенный, он думал: у нее намокнут волосы.
Спустя несколько часов Георг внезапно проснулся. Он не понимал, где он.
– Я разбудила тебя, – сказала она. – Пришлось. Я просто не в силах была больше слушать, да и тетя может проснуться.
– Разве я кричал?
– Ты стонал и кричал. Засыпай опять и спи спокойно.
– Который час?
Она еще не сомкнула глаз. Она слышала после полуночи, как часы вызванивали каждый час, и она сказала:
– Около четырех. Спи спокойно. Ты можешь спать совершенно спокойно. Я тебя разбужу.
Она не знала, заснул он снова или просто лежит тихо. Она боялась, что вернется дрожь, которая охватила его, когда он только что заснул. Но нет, он дышал спокойно.
Начальник лагеря Фаренберг в эту ночь, как и во все предыдущие, отдал строжайший приказ разбудить его, едва только поступит донесение о беглеце. Приказ был излишним, ибо Фаренберг и в эту ночь не сомкнул глаз. Снова прислушивался он к каждому звуку, могущему иметь какую-нибудь связь с известием, которого он ждал, Но если предыдущие ночи терзали его своей тишиной, то эта ночь, с воскресенья на понедельник, терзала своими звуками – отрывисто гудели клаксоны, лаяли собаки, орали пьяные крестьяне.
Но под конец все смолкло. Окрестность погрузилась в тот глубокий сон, который наступает обычно между полуночью и рассветом. Не переставая прислушиваться, он старался представить себе всю местность – все эти деревни, шоссейные дороги и проселки, соединенные между собой и с тремя ближайшими большими городами, всю эту треугольную сеть, в которую беглец должен был наконец попасться, если только он не сам дьявол. Ведь не мог же он действительно растаять в воздухе. Ведь должны были оставить какие-то следы на сырой осенней земле его башмаки; кто-то должен был раздобыть ему эти башмаки. Чья-то рука должна была отрезать ему хлеб и налить стакан. В чьем-то доме он должен был найти пристанище. Впервые Фаренберг представил себе совершенно отчетливо возможность того, что Гейслер ускользнул. Но такая возможность была невозможна. Разве не доходили до него слухи, что друзья отреклись от Гейслера, что его собственная жена уже давно завела себе кавалера и что его брат участвует в охоте на него? Фаренберг облегченно вздохнул: вероятное решение этого вопроса в том, что беглеца уже нет в живых. Наверно, бросился в Рейн или в Майн, и завтра его тело будет найдено. Вдруг он увидел перед собой Гейслера, каким он был по окончании последнего допроса: разорванный рот, дерзкий взгляд. Фаренберг вдруг понял, что надеется напрасно. Ни Рейн, ни Майн не вернут этого тела оттого, что Гейслер жив и будет жить. Впервые после побега Фаренберг понял, что гоняется не за отдельным человеком, лицо которого он знает, силы которого имеют предел, а за безликой и неиссякаемой силой. Но эту мысль он был в состоянии вынести в течение всего лишь нескольких минут.