Секретная почта
Шрифт:
Дождь усиливался. Над свежими могилами стояла водяная дымка. По земле растекались лужи. В них плавали темные осиновые листья. Словно озябшие, заблудившиеся дети, дрожали заросли можжевельника. Пакальнишкис подлез под старую ель, ту самую, которая принадлежала Альдоне и ему… От тяжелых, широких, темных ветвей веяло теплом. Пакальнишкис прислонил лоб к стволу ели и закрыл глаза. Долго так стоял.
Наконец он пришел в себя. «Нужно продолжать начатое Вимбарасом дело… Надо расплатиться с убийцами Альдоны… Да,
Пакальнишкис выскочил из-под ели. Дождь лил, как будто небеса разверзлись. Мутный ручеек вышел из низких берегов. По нему неслись черные заверти, крутя обломки сучьев. Сучья цеплялись за кусты, драли их зеленую одежду.
Нужно было переждать. Литовский дождь внезапный, но быстро проходит. Но у Пакальнишкиса не было времени. Ни минуты. Спрятав под ветками ели оружие и полевую сумку Вимбараса, он взял только свой автомат. Он теперь хорошо знал, что делать. «Буду стрелять за себя, и за тебя, Алоизас, и за тебя, Альдона!» — шептал он.
Двое или трое суток ходил Пакальнишкис по опушкам, завернул в избенку лесника, узнал, что карательный батальон из лесу не угнал ни одного пленного. Значит, часть товарищей уцелела!
Под вечер Пакальнишкис, выйдя на вырубку, увидел повозку. Невыпряженная лошадь спокойно щипала траву. Пакальнишкис присмотрелся, кто же сюда приехал. А может, свои забрались в эту глушь? Как бы не так! Пакальнишкис вдруг увидел разлегшихся на траве полицейских. Он выстрелил первым, но и те не остались в долгу. Сообразив, что силы неравны, Пакальнишкис бросился бежать… И вдруг будто шило ткнули ему в ногу. Он бросил гранату и тотчас же услышал грохот, крики и хрип…
Стрельба продолжалась довольно долго. Наконец повозка загромыхала и все стихло.
Пакальнишкис, слабея, забрался глубже в чащу. Только здесь он увидел, что ранен в обе ноги. Но надо было идти дальше. Разорвав рубашку, он на скорую руку перевязал раны и пошел.
Когда в глазах стало рябить и темнеть, Пакальнишкис подстелил плащ и лег. Он старался уснуть — утро вечера мудренее.
Однако утром он уже не мог встать… Больше мучался от сознания своего бессилия, чем от боли в ногах. Ведь у него в руках был ключ от секретного почтового ящика! Неужели все усилия отряда установить связь пойдут насмарку?
Ночь сменялась днем, день ночью…
Пакальнишкису стало как будто легче.
Была теплая летняя полночь. Сквозь ветки мигали звезды. Казалось, что они искрятся тут же, в темной листве. От ветра звезды, как игрушки на елке, начинали, качаться, вот-вот упадут, разобьются… Пакальнишкис скрипел зубами от боли. Его пугала левая нога: она вздулась и посинела. Кости жгло. Он чувствовал острую боль от пяток до затылка. Темнело в глазах, сердце билось как ошалелое. Хоть зубами цепляйся за корни!
Так он и умрет здесь со своей тайной.
И Людвикас вспомнил брата.
Другого
До родной деревни — десять километров. Далеко. Но это его не пугало. Он помнил все лесные тропы.
Начало светать. Пакальнишкис с трудом дополз до вырубки, пожевал земляники, а потом нашел два обломившихся сука и, опираясь на них как на костыли, пошел. Однако шел недолго, вскоре свалился. Ноги не слушались его. Тогда попробовал ползти. Он медленно продвигался, как гусеница, извиваясь между деревьями и пнями, угадывая север по мху на толстых пнях…
Снова спустилась темная ночь. Жажда мучила, а росой нельзя было ее утолить. Горели щеки, левая нога ужасно отяжелела, мускулы рук слабели, пальцы беспомощно раздирали мох. Тело больше не продвигалось вперед… Это уже конец?
Пакальнишкис лежал навзничь, его лихорадило. Думать было трудно. Перед глазами плыли красноватые облака. Мерещилось, что кто-то тащит его на гору, а по ту сторону острой вершины зияет черная, полная палящего зноя пропасть, и сейчас он покатится в нее по крутому обрыву…
«Если придут… дети собирать ягоды… или же дряхлая старушка… — думал Пакальнишкис какими-то обрывками, — я скажу: «Куку-куку…» Их это напугает… Они отнесут письмо брату. Он запряжет пару лошадей в бричку… Накроет сидение клетчатым ковриком… Так, как мы ездили на престольные праздники… Лошадей уберет цветами… На лужках полно желтых калужниц… Звякают уздечки… Громыхают железом окованные колеса… А прилетит ястреб за курами — я его… трах… из автомата».
Послышалось ли Пакальнишкису или это убыло на самом деле — где-то в далеком селении звонили в колокол. «В местечке — костел из тесаного камня… — вспомнил раненый. — А на колокольне сколько голубей!..»
Не раз перелезал Людвикас с другими мальчишками через забор костельного двора и взбирался по прогнившей лестнице на звонницу. Они хватали сидящего на перекладине под крышей трепещущего от страха голубя. Кто-нибудь из них совал его за пазуху — и все бегом вниз… Богомольные бабы их подстерегали, стегали прутьями и кричали: «Безбожники, бесстыдники!.. Святотатцы, руки у вас отсохнут!..» А маленькие святотатцы громко смеялись и гладили теплую птицу… И убегали от злых баб…
Ах, будь теперь у него здоровые ноги!
На лице Пакальнишкиса выступил холодный пот. Ему смутно слышался веселый писк трясогузок. Потом глаза заволокло туманом, огонь в костях потух.
Когда Пакальнишкис проснулся, была глухая ночь. Которая уже ночь? Луна золотила взлохмаченные облака. Устремив взгляд на холодное небо, Пакальнишкис лежал и размышлял — к нему вернулось сознание…
Когда он был маленьким, мать говорила, что там высоко живет бог. А солнце — это божий глаз. Теперь он знает: нет никакого бога. Об этом часто толковал Вимбарас.