Секстет
Шрифт:
– Ну, я надеюсь, Наташа откажется от его услуг. Какой от него толк, да я думаю, что теперь он ей больше не нужен.
– Вы так думаете? – Анжелика снова улыбнулась. – А может, она захочет его оставить? Она всегда была им довольна. Я имею в виду, довольна тем, как он выполнял свои обязанности. Всегда начеку. Никогда не расслаблялся. – Анжелика умолкла. Ее маленькие черные глазки уставились на Жюльетт с неприкрытой враждебностью. – Вы и вправду хотите, чтобы я о вас доложила? Прямо сейчас?
– Разумеется, – холодно бросила Жюльетт. – А когда вы это сделаете, пожалуйста, принесите мне крепкий черный кофе. А сейчас мне нужна пепельница.
Взгляды двух женщин скрестились. Анжелика вышла из комнаты. Она побаивалась Жюльетт Маккехни,
Тихо ступая, она прошла по верхнему коридору, задержавшись у шкафов для белья. Дверь в спальню Наташи была закрыта, там было тихо. Потом она прошла до конца коридора, в комнату Джонатана. Врач дал ему успокоительное, и теперь мальчик мирно спал. Анжелика смотрела на него с нежностью и любовью. Она подоткнула одеяло, легонько коснулась рукой волос мальчика и потрогала пластырь, закрывавший порез.
Любовь и страх за него нахлынули на нее с такой силой, что у нее закружилась голова и заболело сердце. У Анжелики никогда не было своего ребенка, но этого мальчика, которого она нянчила с младенчества, она любила всей силой материнской любви. К глазам подступили слезы. Всхлипнув, она поправила плюшевого мишку, которого Джонатан держал в объятиях, потом вышла из комнаты. Сука, сука, сука, твердила она про себя. Мертвая сука, поправилась она, вспомнив распластанную на полу фигуру, которую она увидела, вернувшись в «Конрад». Это мое проклятие убило ее, сказала она себе и ощутила темный восторг. С участившимся дыханием, тяжело ступая, она пошла в маленькую гостиную.
Как она и предполагала, в этой комнате накануне кто-то был. Она посмотрела на смятые подушки на диване, на два бокала, стоявших на низком столике. Наташа обычно пила красное вино, техасец предпочитал текилу. Анжелика понюхала бокалы. От одного пахло вином, а в другом – она попробовала жидкость на вкус, чтобы удостовериться, – оставалось несколько капель чистой воды.
Она смотрела на бокалы и чувствовала, как кровь приливает к лицу. Потом она увидела Наташины тапочки, которые кто-то пинком отшвырнул под диван. Рядом с ними на полу лежала нитка жемчуга. Она подняла ее – украшение было дорогим – и тут заметила, что замок сломан, а шелковая нить разорвана. С нее посыпался град жемчужин. В руке у нее осталось несколько штук, которые ее пальцы мяли и перекатывали, словно пытаясь раздавить. Она поняла, что ей стало трудно дышать – замок был цел, когда она помогала Наташе одеваться накануне вечером.
Выпустив жемчуг из рук, она зажала рот руками. У нее опять закружилась голова, и никогда еще она не чувствовала себя такой тяжелой, неуклюжей, неповоротливой. Нет, нет, нет – стучало у нее в голове. Сердце гулко билось, в висках пульсировала кровь. Она посмотрела на рассыпанный по ковру жемчуг, неловко повернулась и задела бокал. Потом она крадучись приблизилась к двери Наташиной спальни, приложила к ней ухо.
Она ничего не слышала, кроме ударов собственного сердца, но потом различила другой звук – вздохи, легкий шелест, похожий на шум морского прибоя. Она потрясла головой, как делают, когда хотят избавиться от воды в ушах, и звук стал слышен яснее. Его нарастающий ритм отдавался у нее в ушах. Она приложила ладони к пылающим щекам. Теперь она знала, что слышит: она слушала голос тайны, обряда, к которому никогда не была допущена. В его подробностях она была несведуща, потому что у нее никогда не было любовника – ни мужчины, ни женщины. Но все же она знала, что происходит по другую сторону двери. Она с необыкновенной отчетливостью представляла горячую влагу Наташиного лона, ищущие губы ее мужа,
Она отшатнулась от двери, прислонилась к стене, зажав ладонями уши. Даже через стену до нее доходил поток насилия и наслаждения, который возбуждал ее, вызывал стыд и ярость. Этот поток не иссякал очень долго. Ей казалось, что слышать эти звуки все равно что слышать звуки, сопровождающие убийство. Но вот раздался утробный мужской стон и странный – полный отчаяния и одновременно победный – крик женщины. Потом все стихло.
Анжелика ждала. Она отерла с лица слезы и вместе с ними – зависть и злобу. Она ждала, пока дыхание успокоится, а пожар стыда угаснет. Только потом она постучала в дверь. Она сказала то, что ей было велено передать, и через некоторое время – оскорбительно долгое – дверь едва приоткрылась.
Анжелике удалось заметить в спальне разгром, который Наташа и ее партнер, видимо, не замечали. Потом она увидела Наташу Лоуренс. Она стояла, запахнувшись в тонкий белый халат, и сквозь узкую щель вопросительно смотрела на Анжелику. Наташа, как было хорошо известно Анжелике, могла быть очень жестока, и эта черта лишь усиливала преданность Анжелики. Наташа смотрела на Анжелику, и в ее глазах читались удовлетворенность и легкое злорадство, от которых у Анжелики разрывалось сердце.
Наташа даже не попыталась скрыть, что недовольна вмешательством. Ее черные распущенные волосы были влажными от пота, на белой шее краснели пятна, она часто дышала, полуоткрыв рот, словно жаждала новых поцелуев. На щеках пылал румянец, а взгляд, увлажненный бриллиантовой влагой, был устремлен куда-то вдаль, словно искал грядущего наслаждения. Прозрачный халат, небрежно запахнутый на груди, ничего не скрывал. Анжелика видела округлость грудей и твердые выпуклости сосков, стройные обнаженные ноги и влажные бедра, облепленные тонкой материей.
Ей показывают, что такое секс, подумала Анжелика. Она с болью видела, что Наташа получает удовольствие от этой – продуманной и одновременно небрежной – демонстрации. Ей казалось, что Наташа и рада ее потрясению, и в то же время совершенно безразлична к ее реакции. Анжелика не могла понять, в чем смысл этого представления – вызвать зависть или служить предупреждением, предупреждением о том, что отныне ей, Анжелике, надлежит знать свое место. Как бы там ни было, но в этот момент она была потрясена красотой Наташи. Наташа казалась ей чуть ли не богиней.
– Томас сейчас спустится, – со вздохом проговорила Наташа. – Анжелика, скажи это Жюльетт.
Томас Корт действительно спустился, но только через час.
– Вы не могли бы не курить? – обратился он к Жюльетт, распахивая окно. – Анжелика принесла вам кофе? Хорошо. А теперь – чем могу быть полезным?
Жюльетт неторопливо оглядела Корта с головы до ног. Она поняла, что эта стерва Анжелика намеренно скрыла от нее правду. Его приход был полной неожиданностью для Жюльетт. Она встречалась с Кортом только один раз – на вечере у Генри Фокса, и теперь внимательно его изучала. Жюльетт поняла, что Корт заранее рассчитал свое появление и поведение. Он вел себя как хозяин, как муж, как человек, находящийся в собственном доме, и – это было очевидно – как любовник.
Он был нарочито небрежно одет, словно натягивал одежду в спешке. Он был небрит, а когда прошел мимо нее, она поняла, что он и не думал принимать душ после любовных утех. Ее ноздри уловили слабый, но явственный запах, и Жюльетт поняла, что он намеренно принес с собой запах секса.
Она ощутила ревность и боль. Корт, несомненно, наблюдал за ней в ожидании именно этой реакции, и поэтому на ее лице не отразилось ничего, что могло бы выдать ее.
– Вы не можете быть мне полезны, – холодно ответила она. – Я жду Наташу. Она знает, что я здесь?