Селенга
Шрифт:
— Ну! Вот я те поверчусь!
И Юрка сразу всем сердцем понял, что дядька злой, вредный, что путешествие ничего хорошего не сулит. Он засопел и возненавидел Горлова, — внешне это выразилось тем, что он бросил на сиденье узелок со сладкими пирогами, всем своим видом показывая, что шофер может, конечно, сожрать их хоть с платком, раз мать угостила, но он, Юрка, есть вместе с ним не будет.
Так они ехали молча, каждый думая о своем невеселом, а дождь хлестал по стеклам, делая их рябыми и непрозрачными. Горлову
Как назло, приходили на ум десятки ответов, один другого убедительнее, крепче, но поздно. Мотор, кажется, собирался забарахлить. Горлов работал баранкой, жал педали, а сам глубоко задумался о том, что жизнь его не получилась, не видно в ней ничего хорошего в прошлом — и никакого просвета впереди.
Что делать, он не понимал. Может, порубить узел и бежать отсюда, что ли, ибо здесь ему плохо, никому он не нужен, нужны только его голова да руки, никто его не любит, да было б и странно, если бы любили. Сгоняй туда, сгоняй сюда, еще сгоняй — так было вчера, сегодня, будет завтра то же. Не дали даже душу отвести на именинах, да еще, как последняя горькая капля, это смехотворное поручение — изволь, видите ли, купить костюм. А хочешь ты или не хочешь, умеешь ли, этого, конечно, никто у тебя не спрашивает, — ах ты, мать честная…
С детьми Горлов никогда дела не имел, не любил их и боялся. Когда же при нем какая-нибудь мать забавляла ребенка и говорила: «А вот дядя, ты кто такой, дядя?» — он терялся, пугался и старался как-нибудь боком поскорее убраться, чувствуя себя при этом до бешенства глупо.
Конечно, Юрка был, кажется, постарше, но Горлов до сих пор понятия не имел, как это он придет в магазин выбирать костюм. Убей бог — хоть высади мальчишку на дорогу! Уж лучше бы согласился купить корову, трактор, комбайн, только не детские вещи.
Может, свозить ею туда-обратно, а соврать, что костюмов не было? Правдиво врать Горлов был мастер. Мысль его забилась, ища удобного решения, но тут он вспомнил, что Дымова обещала заплатить. В конце концов, не все ли равно, как заработать, раз уж сложилась такая история…
— Скажи своей матери, чтоб вышла замуж, — зло оказал Горлов, — и мужа своего посылала за тряпками.
Юрка молчал, словно и не слышал. Платок, видно, жал его под мышками, но он терпел. Из носа выглядывали сопли.
— Гм… — поморщился Горлов. — А где твой настоящий отец?
Юрка молчал, как будто его это не касалось. Горлова это взбесило: гляди ж ты, от горшка три вершка, а тоже гонор имеет!
— Где отец у тебя, к кому обращаюсь? — рявкнул он.
— У меня? — вздрогнув, испуганно спросил мальчуган и утер нос рукавом. — Нету.
— Я знаю, что нету, — строго сказал Горлов. — Да был?
— Не было.
— Был.
— Не было, — прошептал Юрка, пытаясь незаметно отодвинуться.
— Чудак, — мягче сказал Горлов, — батька у тебя обязательно
— У меня не имелось, — уверенно сказал Юрка.
— Дети без отцов не рождаются, так не бывает, понял? — объяснил Горлов и посмотрел на пассажира, ожидая ответа.
Юрка помолчал, размышляя.
— Бывает, — упрямо сказал он.
— Ну и дурак же ты, — заключил Горлов и полез в карман за папиросами.
Ему не дали закурить. Бабы постучали в кабину, прося остановить у развилки на Перегоновку. Горлов вышел, ссадил их, привычно собрал по гривеннику, а когда вернулся, увидел, что Юрка закрыл глаза и притворяется, что спит. Хитер, поросенок!
Ссыпав мелочь в кошелек и закурив, шофер подобрел. Он вообразил, как, приехав, перво-наперво пойдет в свою любимую закусочную «Чайка», засядет там в тепле за мраморным столиком на блестящих трубчатых ножках — культура! Поставят перед ним пару янтарного «жигулевского» и стопку белой… У него даже слюнки потекли от такой картины. На столике, конечно, уже будет немного налито, в пепельнице — смятые окурки; официантка Поля будет проворно убирать, а он в шутку обнимет ее и получит по рукам… Будет шумно, дымно, сразу найдутся понимающие собеседники, друзья, явится один запоздалый, промокший, прямо из рейса под Косогорск, где угробил два баллона: «Митюх! Волоки пятый стул!..» У шоферяг знакомых полон свет, у каждого шлагбаума, в каждой чайной.
Горлов прибавил газу, страдая, что ехать долго, и его беспокоил подъем у Перегоновки.
— Эй, ты, не спи, — толкнул он в плечо соседа. — Тут, черт, дорога, тряхнет — костей не соберешь, а я за тебя в ответе… тоже навязали тебя на мою голову.
Юрка вздохнул и еще глубже забился в угол. Горлов покосился на дверцу, надежно ли закрыта, а то, гляди, еще вывалишь пассажира.
— Так что ж мать другого отца тебе не найдет? — спросил он строго. — Разве к ней не сватались?
— Сватались…
— А она?
— Не хочет.
— Почему?
— Боится, что меня будут обижать, — серьезно оказал Юрка и убежденно добавил: — И правильно делает.
— Что, плохие женихи?
— Ра-азные…
— Гм… Как же это ты штаны последние порвал?
— Да… за грушами лазили.
— Через проволоку к Нефедычу?
— Угу.
— Груши еще зеленоваты, — заметил Горлов.
— Ничего…
— Это вы как, от фермы, что ли, пошли?
— Ну да, — вздохнул Юрка.
— От маманьки влетело?
— У-у!..
— Эх ты, бесштанная команда! — оказал Горлов презрительно. — Надо от ручья лазить, там канавка у смородины, ужиком ползти надо так. Я вот никогда штаны не рвал.
Юрка шмыгнул носом, не ответил. А Горлов почувствовал превосходство.
Он еще наддал газу, чтобы набрать скорость перед подъемом.
Прямо перед радиатором встал стрелою в гору узкий прямой перегоновский подъем, тут и в сухую погоду приходилось туго. Мотор дрожал, машина споро поглощала метр за метром. Юрка широко раскрытыми глазами смотрел, подавшись вперед.