Семь часов до гибели
Шрифт:
— Спасибо, Алексей Васильевич, — улыбнулась она ответно. — Счастливо оставаться.
— Здравствуйте, Евгений Александрович, — обеими руками пожимая руку отъезжающему главврачу, сказал Шульгин. — Действительно, удачно встретились. Так куда вас переводят, если не секрет, конечно?
— Старик, о чем ты говоришь! Какие от тебя секреты? Тем более, что ты теперь и. о. главврача, — весело улыбнулся Евгений Александрович. — Проводи, расскажу…
Он надел на плечо Шульгина щегольскую спортивную сумку, подхватил свой чемодан
Шульгин, с чемоданом и двумя сумками, шел тяжело, все сдувал капельки пота с носа.
— В Москву, Лешка, в Москву… — откровенно наслаждаясь удачей, повторил Евгений Александрович.
— В клинику, да? — живо поинтересовался Шульгин. — К Смирнову?
— Старик, о чем ты говоришь? Кому я там нужен? В «Медэкспорт». Понял?
— Экспорт… — задумался Шульгин. — Да это, вроде, не ваш профиль.
— Зато мой анфас! — сострил Евгений Александрович. — Ну ладно, слушай сюда, исполняющий обязанности. Жене Скиденко подпишешь курортную карту. Добьешься в райздраве путевку в Карловы Вары… В крайнем случае — в Мацесту…
— Она же совершенно здорова, Евгений Александрович, — удивился Шульгин. — Я ее знаю…
— Ох, Леха, — вздохнул Евгений Александрович. — Какой ты тяжелый человек. Хоть перед отъездом не порть настроение. Ты хочешь, чтоб новый корпус в этом году вступил?
— Конечно.
— Так достань ей эту путевку. Пусть катится хоть в Вары, хоть к черту на рога. А ее Иван Петрович обещал нам каменщиков и штукатуров вне очереди… Старик, о чем ты говоришь? — задал свой любимый вопрос Евгений Александрович и остановился передохнуть… — Жизнь есть жизнь. Так или не так?
— Так-то оно так, — начал было Шульгин, но Евгений Александрович прервал его:
— Так и только так. Дело надо делать, а не трепаться вокруг да около. А тебе надо думать, как главным остаться. Вот корпус новый достроишь и будешь в полном порядке.
— А-а… — махнул рукой Шульгин.
— Поговори с тобой… — Евгений Александрович даже слегка обиделся. — Пятый десяток разменял, а все ручонками машешь. Больница переполнена… Да, чуть не забыл: капитану Нечаеву я разрешил в рейс.
— Вы что?! — Шульгин даже остановился. — Я ж ему операцию делал и знаю его сердце. Нельзя Нечаеву в рейс, Евгений Александрович.
— Ты вообще в людях сечешь? — рас: сердился Евгений Александрович. — Нечаев — заслуженный человек. Сорок лет проплавал. Ты понимаешь? Просил допустить его в последний рейс. Вместе с капитаном, который на его место назначен, так сказать, смена поколений. Ты не хмурься! Рейс-то тьфу! Сейнеры через битый лед провести. Сутки всего.
Шульгин через весь пирс, загроможденный всякой всячиной, бежал с вещами к ледоколу «Мурманск»…
…Тем временем капитан Григорий Кузьмич Нечаев водил по ледоколу своего молодого преемника, капитана Петрищева Анатолия Петровича, и знакомил с будущими подчиненными, с которыми сам,
Нечаев — высок, худ. Седая щетка усов на красно-коричневом, обожженном Севером лице, делала его похожим на артиста Жакова.
— Первый помощник Вехотко Аркадий Семенович, — представлял Петрищеву Нечаев. — Сегодня на вахте… Значит, предстоит рейс, а лучший отдых в выходной день…
— Капитан Петрищев, — и молодой капитан протягивал руку, — Анатолий Петрович. Рад, что будем плавать вместе.
— Штурман Свидерский Аркадий Васильевич. Заведет и выведет…
— Капитан Петрищев Анатолий Петрович. — И с гой же обаятельной интонацией: — Рад, что будем плавать вместе.
— Летчик нашего вертолета Кусаков… Митрнй. Иной раз ведет себя, будто он по крайней мере маршал авиации…
…Когда совершенно измученный Шульгин подбежал к ледоколу, трап был уже убран.
Заревел басовитый гудок. Шульгин кричал что-то, сложив руки рупором, а ничего не слышавший капитан Нечаев смотрел на него сверху, с мостика, и делал руками знаки: не понимаю.
Полоса воды между ледоколом и пирсом все увеличивалась…
Старшая медицинская сестра Маргарита Евграфовна Малюкина стояла у окна больничного кабинета.
— И еще, Маргарита Евграфовна, — говорила медсестра помоложе, — у нас дорожки в коридорах истрепались…
— Что делать, Наташа, — вздохнула старшая.
— Ведь Евгений Александрович обещал позвонить Скиденко.
— Не будет теперь Скиденко.
— Почему? — удивилась Наташа.
Маргарита Евграфовна поманила ее к окну — внизу, через больничный двор, шел взмыленный Шульгин, кренясь под тяжестью чемодана.
— Ой! — Наташины беленькие бровки скакнули вверх. — А чего ж он машину не вызвал?
— Потому что это Шульгин, — вновь вздохнула Маргарита Евграфовна. — Вам все ясно, Наташа?
Шульгин сидел за столом и с удовольствием завтракал жареной рыбой.
— Нечаев тоже… — жуя, бурчал Шульгин, обращаясь к жене, что причесывалась перед стенным зеркалом. — Сорок лет проплавал, а ведет себя, как пацан…
Она не отвечала. Морщилась оттого, что щетка с трудом продиралась сквозь ее густые, с рыжей искрой, волосы.
В окне был виден порт. Краны, издали похожие на доисторических длинношеих животных, подпирали низкое пасмурное небо.
Шульгин взял с книжной полки большой фотоальбом. Из чемодана достал и стал раскладывать на столе привезенные из деревни фотографии: родители — с ним и без него, лес, поля, река с отраженными облаками, дорога.
— Помнишь? — показал он фото с дорогой жене.
— Да уж, — невесело улыбнулась она, — там после дождя такая грязища, что трудно забыть.
— Не, — улыбнулся Алексей, — я не про то. Это ж знаменитая дорога. По пей татары на Европу шли. А из Европы немцы всякие наступали. Наполеон. Потом опять немцы. Старая Смоленская дорога…