Семь смертных
Шрифт:
Генри Лайон Олди
СЕМЬ СМЕРТНЫХ
Люська опять ела арахис.
Какое там ела — жрала, давилась, чавкала. Ухватит пальчиками и давай жмакать, шелуху лущить. И в рот, в рот! — один желтоватый катышек за другим… Запах — от стены до стены. Ошметки шелухи — где ни попадя. На клавиатуре, на полу, у нее на коленках, туго обтянутых колготочным ажуром; у меня, блин, в печенках!
— Корова! — не выдержал
Люська не откликнулась.
— Я тебе сколько раз? Сколько, я спрашиваю!
Молчит. Жует.
— Щас по морде размажу! Жрешь, как не в себя…
Хлопнув ресницами — точно, коровьими!.. угадал… — Люська ткнула остреньким маникюром в эмокарту, висевшую у нее над столом, между видом на гребаный Колизей и конопатой мордой Сеньки, ее дебила-сына, заключенной в рамку, как в тюрьму.
Я пригляделся.
Делать мне нечего, как ее карту помнить. Ну да, точно. Людмила Марковна Нечувалова. Вторник: 4-62%. Подпись доктора, закорючка астролога-аналитика, печать клиники. Дата последнего освидетельствования. «График недельных колебаний без существенных отклонений…» У этой буренки по вторникам чревоугодие, да еще и выше среднего. Сегодня разве вторник? Вечно забываю, чтоб ее, дуру… Потому как у меня по вторникам Г-71%. Гнев, значит. И процент выше Люськиного. Натянуло бы до восьмидесяти пяти, подал бы заявление. На отгулы. Отгулов, ясен пень, не дали бы, пожлобились, зато позволили бы работать на дому.
Гнев от 85% социально опасен.
— Убью, — буркнул я, душевным усилием гася ярость до приемлемой.
— Я в столовую, — доложила Люська. — Тебе принести бутерок?
— А пошла ты…
— Иду, уже иду…
Цок-цок, каблучки. Задом виляет, торопится. Шалава.
— Виктор Павлович, вас шеф зовет.
— Какого черта?!
— Придете — узнаете…
У секретарши Валечки по вторникам Л-47%. Она от лени на ходу засыпает. Ко мне еле дотащилась. Зевает во всю пасть. Хоть бы рукой прикрылась, лимита деревенская. Когда на работу брали, вторничная лень у Валечки фиксировалась не выше тридцатки. Еще год-два, и с такими темпами роста…
Ничего, шеф ей напарницу подыщет. Это у него, козла, быстро.
Когда я вошел, шеф быстро шаркнул мышкой.
Это он зря. А то я не в курсе, какое окошечко он сейчас свернул. Sexopilochka, новые видеоролики. Черненькие, беленькие, желтенькие. Деточки, развратницы, толстухи. Горы совокупляющегося мяса.
— Репортажей, — буркнул шеф.
Он сопел и пыхтел, с трудом восстанавливая дыхание. Узкий лоб взмок, покрылся блестящими каплями пота. Бисер, значит. Сам перед собой мечет.
— «Княжий двор», новый ресторан в парке. Оператором возьми Генчика, он в курсе.
— Генчик? — Я сжал кулаки. — Генчик идет лесом. Он у меня полтинник занял.
— И что?
— Ничего. Не отдает. На фиг Генчика.
— Не морочь мне голову.
— Я ему морду разобью. И объектив.
Шеф сощурился, вглядываясь в меня.
— А-а… Забыл. Ты ж сегодня полное Г. В четверг сходи. У тебя что
Он все глядел и глядел на меня, словно впервые видел.
— Слушай, как тебе Валька? — вдруг спросил он. — Ну, с утра?
— Дырка с ручкой, — честно ответил я. — Гнать поганой метлой.
— Вот и я так думаю. Томная, теплая. Драть метлой. Скажи ей, пусть зайдет. Я ей кое-что продиктую.
— Глубже диктуй. С подтекстом.
— А ты не хами, не хами. Забуду, что друг детства, вставлю по самое… — Взгляд шефа лип к телу, как мокрое белье. — Короче, возьми Генчика. Возьми его за это… за самое…
Еще минута, и я дал бы ему в дыню.
— Я пошел?
— Что? Да, иди. — Туманный глаз моргнул. — Вальку позови.
По вторникам у шефа похоть. П-47%+. Плюс означал непредвиденные колебания в сторону роста.
— Толик?
— Нет, уголовка!
Тупость жены доводила до бешенства. Человек открыл дверь своим ключом, разувается в прихожей, а эта дура из комнаты интересуется: муж или нет? Ясное дело, это Чероки, наш мопс. Сам выгулялся, сам вернулся. Тапочки берет — жевать.
Идиотка!
Чероки прятался на балконе. Он, гад, хуже барометра. Чует, когда у меня гнев или алчность. Его тогда ничем не приманишь. Однажды руку прокусил, до кости. Я хотел его, падлюку, за шкирку. Он мою барсетку сгрыз.
Зато по четвергам ходит за мной хвостом. А за женой — по воскресеньям.
— Ужин есть?
— Макароны…
— Опять макароны?!
— В шкафчике. Ты свари их, Толик…
Лежит на диване, сволочь. На лбу — мокрое полотенце. Мигрень, депрессия, мировая скорбь. Л/У-54%. Если у Вальки сегодня чистая лень, то у моей — с вариациями. Лень/уныние. На днях была передача, какой-то профессор разъяснял, почему эти грехи — двойняшки. Источники цитировал, на авторитеты ссылался.
Пустозвон.
С трудом удержавшись, чтобы не рассказать жене все, что я думаю про ее невареные макароны, я пошел на кухню. Лучше так. В мае не сдержался, врезал. Назавтра стыдно было — хоть вешайся. Она на шее виснет, целует, в постель тащит. «Бьешь, значит, любишь!» Ну конечно, у нее в среду — похоть. А у меня-то — зависть. Отцеловываюсь, лишь бы отстала, а сердце колотится. Хорошо, мол, тебе, родная. Фингал под глазом — и тот в радость.
Мне бы так…
— Толик!
— Ну что?
— Сделай мне чаю… умираю, Толик…
Ага, умирает она. Еще меня переживет.
Ничего. Бывает хуже. Вон у Авраменко по вторникам чистый цирк. У него — гордыня, у нее — гнев. Весь дом ходуном ходит. Менты через раз. Меня как-то позвали успокаивать. А у меня тоже Г. Чуть не сел лет на пять. Хорошо, Авраменко утюг отобрал. Здоровый, собака. Сказал: не кто иной, как я, ее убью. И в позу встал.
Я дверью хлопнул и больше к ним ни ногой.